Принц Иво Воронья Лапка

-40-

…Кружатся листья, кони летят,

Волосы ветром относит назад,

Огненны очи, лица бледны,

Призрачной скачки неистов пыл,

Кто нас увидел, навек пропал:

Он позабудет, о чем мечтал,

Все позабудет, чем прежде жил.

Скачут и кличут во тьме ночей,

И нет страшней и прекрасней чар;

Кайлте пылает, словно пожар,

И Ниав громко зовет: Скорей!

У. Йейтс, «Воинство сидов»

Напрасно думала Эмме, что Холму и его обитателям больше не испугать и не смутить ее разум: зимний облик королевского двора был совсем иным, чем то, что ей приходилось видеть ранее. Сквозь ночь и метель проступали оскалы мертвенно светящихся синью и зеленью черепов, голодные и злые огоньки мерцали в пустых глазницах. Какие-то из мертвых голов были схожи с людскими, другие – с птичьими, третьи казались вовсе звероподобными. Чем дольше Эмме вглядывалась – тем больше все признаки родов и видов смешивались, превращаясь во что-то воистину чудовищное - как будто нынешней долгой ночью пришло время каждому показать свое истинное нутро. Были ли то маски или же Зимняя Охота меняла облик придворных?.. Что-то вроде сожаления кольнуло сердце: ей вдруг захотелось никогда не знать, что жители Холма могут казаться не только прекраснейшими созданиями подлунного мира, но и посланниками самой смерти.

Всадники ожидали ее неподвижно, и только у их ног глухо и беспокойно рычали гончие псы, которым хотелось сорваться в бешеный бег.

«Я должна сейчас испытывать страх, от которого сердце перестает биться, а руки и ноги слабеют, - подумала Эмме. – Отчего же я иду вперед, улыбаясь и ожидая чего-то чудесного? Нет ли здесь морока, волшебного обмана?..». Но тут же ей показалось, что она узнает среди масок-черепов Иво – его зеленые глаза, его взлохмаченные волосы, - и тут же ей стало стыдно за свои страхи и сомнения. «Вот же он! Подзывает меня к себе, машет рукой! – она задохнулась от восторга и предвкушения. – Если я малодушно сбегу, то все будут снова насмехаться над ним и обсуждать, что за невоспитанная трусливая невеста досталась младшему принцу! Он, должно быть, и так едва смог уговорить остальных, чтобы меня допустили в круг охотников. Нет, я приму его приглашение, чего бы мне это ни стоило!». И она побежала вперед, не замечая ни снега, секущего ее лицо, ни рычания гончих, рвавших клыками ее плащ и подол платья.

Взобравшись на лошадь позади жениха, она обняла его так крепко, словно хотела этим безмолвным жестом рассказать обо всех днях и ночах, исполненных тоски. Он, чуть помедлив, в ответ сжал ее мгновенно заледеневшие пальцы, но так и не обернулся – уже печально и пронзительно трубили охотничьи рога, выли псы, лошади били копытами, взметая вокруг себя снег; Охоте пора было отправляться в путь.

Дом Госбертов исчез в снежном вихре, порожденном мрачным зимним волшебством Холма, а когда Эмме осмелилась открыть глаза, всадники уже мчались вперед, стремительно возносясь над крышами крестьянских жилищ, над вершинами деревьев, едва различимых во тьме. Вновь подал голос страх - как будто боль, притупленная лекарствами, напомнила о себе внезапным уколом: но зачем, почему она покинула свое теплое и безопасное убежище самой страшной зимней ночью? Ведь ей не раз говорили, что человеку не под силу участвовать в королевском охотничьем выезде – и ничуть не солгали. Одежда Эмме сразу же покрылась ледяной коркой и стала жесткой, как дерево – нечего было и думать, будто жалкий человеческий наряд убережет от пронизывающего ветра, от снежной бури, от трескучего мороза, которые следовали по пятам за Зимней Охотой, как почетная свита. Сила и жестокость зимней стихии умножались десятикратно, питаясь бешеным темным волшебством, исходящим от всадников, рядом с которыми, казалось, не могло выжить ни одно существо из плоти и крови. Не потому ли сами охотники сегодняшней ночью были так мертвенно-страшны и походили на посмертные останки самих себя?

Руки Эммелин обожгло холодом, она понимала, что еще чуть-чуть – и они перестанут ее слушаться. «Как только я отпущу Иво, то тут же упаду, - сказала она себе, превозмогая боль и подступающую панику. – Я слишком слаба, я слишком человек, чтобы выдержать это! Но… он ведь верил, что я справлюсь? Иначе ни за что не взял бы с собой! Разве я могу… разве я имею право ослабеть? Если я погибну, то он будет вечно винить себя в этой ошибке… Я не стану, не стану укором его совести, еще одним камнем на его душе!» - и Эмме, сцепив зубы, продолжала цепляться окоченевшими, промерзшими насквозь пальцами, пока они не начали гореть огнем. Ничего вокруг себя, кроме тьмы и сполохов перед воспаленными глазами она не видела, но какое-то чутье подсказывало, что они сейчас высоко в небе, едва ли не среди тех облаков, что осыпаются снегом на людской мир.

«Я все равно упаду – не сейчас, так через один удар сердца… Через два… три удара! – мелькали спутанные мысли. – Так почему бы не смириться со своей судьбой? Зачем терпеть эту боль мгновением дольше?!». Но упрямство, гордость и страх не оправдать доверие Иво оказались сильнее страха смерти, сильнее боли во всем теле, и Эммелин держалась, не чувствуя рук, ненавидя свое слабое людское тело, проклиная себя за малодушие. Когда боль стала действительно нестерпимой – она начала кричать, но беззвучно и коротко, пряча лицо, чтобы никто не заметил ее отчаяния. Перед глазами все вспыхнуло, затем потемнело, как будто сами глаза промерзли до дна глазниц и раскрошились, точно хрупкий черный лед: ни одна ночь не может быть такой темной, как та, что навечно подарена слепотой.