Принц Иво Воронья Лапка

-56-

…Предстала дева предо мной,
Светясь, как яблоневый цвет,
Окликнула - и скрылась прочь,
В прозрачный канула рассвет.

Пускай я стар, пускай устал
От косогоров и холмов,
Но чтоб ее поцеловать,
Я снова мир пройти готов,
И травы мять, и с неба рвать,
Плоды земные разлюбив,
Серебряный налив луны.

У. Б. Йейтс, «Песня скитальца Энгуса» (пер. Г.М. Кружков)

Новая природа Эмме, пробивающаяся сквозь привычную людскую личину так же настойчиво, как подснежники пробиваются сквозь подтаявшую ледяную корку, не любила камень и железо – в городе ей было тесно и душно. Впрочем, луну и звезды было видно даже из каменного городского нутра – и этого было достаточно, чтобы беглянка тут же опьянела и потеряла счет времени. Она не отдавала себе отчета, сколько шагов успела сделать – ей казалось, что она всего лишь переступает с ноги на ногу в сонном плавном танце, а темные окна, силуэты домов и оград мчатся навстречу, мелькают и пропадают где-то позади.

Эммелин сама не знала, что ищет, однако что-то заставило ее остановиться у полуразрушенной стены, над которой изогнулись замшелые ветви старого терна, серебрящиеся в лунном свете.

-Вот, наконец-то славное место! – сами по себе вырвались радостные слова. «Почему я это сказала? Что это значит?» - тут же замелькали испуганные мысли. Но руки уже тянулись к колючим побегам, усыпанным бутонами цветов. Не замечая, что шипы царапают руки до крови, она ломала ветви, украшая волосы наспех составленным венком – «Так нужно! Так нужно! Танцевать под луной, венчать себя первыми цветами!..».

Само место, где она остановилась, как будто притягивало к себе лунный свет, и цветы на терне, почуявшем чары на свой лад, торопились распуститься, несмотря на ночную прохладу. Эмме захлопала в ладоши от переполняющей ее радости – и ее тут же с головы до ног осыпало белоснежными лепестками: весеннее волшебство, истинное волшебство!

-Погляди-ка, какая-то полоумная пляшет у кладбищенской ограды! – окликнул своих приятелей ночной забулдыга, гревшийся у крохотного костра.

Те принялись опасливо вглядываться в темноту, ворча и перешептываясь; кто-то на всякий случай поплевал через плечо – откуда же взяться у кладбища ночью чему-то доброму?.. Однако некая сила мало-помалу властно поднимала их на ноги и направляла к старому терновнику, белевшему в ночи так ярко, словно каждый цветок вобрал в себя каплю лунного света. Огрубевшие сердца, давно уж потерявшие чуткость к красоте и чудесам, тревожились и ныли от сладкой тоски.

-Девчонка! – хрипло и чуть удивленно сказал один, протянув руку к Эмме, которая, подняв лицо к небу, покачивалась под музыку, слышную только ей одной.

Но второй был быстрее – он первым рывком дернул Эммелин к себе, и тут же замер, пораженный тем, что видит.

-Это, наверное, дочка каких-то богатеев. Какая смазливая! Можно потребовать, чтоб за нее заплатили золотом! – промолвил третий, но и на его лице уже проступала блаженная очарованная улыбка.

Бродяги заговорили все разом, перебивая друг друга, сбиваясь на шепот и невнятное бормотание: каждый торопился сказать то, что шло на ум. Кто-то вспоминал, как в детстве единственный раз получил сладости к празднику – их запах так и дурманил голову: карамель, патока, жженый сахар! Вот точно так же, как сейчас! Другому на ум шел аромат свежего сена – лучшее, что бывало в его жизни. Третий повторял: «Яблоневый цвет! Яблоневый цвет!» - и едва не плакал, видя перед собой что-то давнее и сокровенное, из тех времен, когда еще не приходилось грабить честных горожан.

Эммелин, опустив руки, растерянно смотрела на них – сладкое счастливое беспамятство рассеивалось, разум прояснялся. Поначалу она ничего не могла разобрать из путанных бессвязных речей, но потом поняла, что каждый из бродяг силится пересказать какую-то сказку, слышанную в детстве – давно забытую, но отчего-то рвущую теперь душу: о тайном волшебстве, о темных лесах, о падающих звездах, и о принцессе, прекрасней которой на свете нет. У каждого история была своя, но все они, застыв в странном подобии сна, бормотали: «Принцесса! Принцесса!», умоляюще протягивая руки к девушке – и в то же время не решаясь более ее коснуться.

-Я вовсе не принцесса, вы обознались, - неуверенно и чуть виновато промолвила Эмме, невольно подавшись назад, к каменной стене. – Посмотрите – мое платье простое и старое, башмаки в грязи, а в волосах вовсе не корона, что вы!.. Это ветки, колючие ветки! Ну, присмотритесь же!..

Но бродяги видели перед собой нечто сияющее и прекрасное, усыпанное драгоценностями, облаченное в шитые золотом вуали и, должно быть, убили бы любого, кто посмел усомниться в истинности их видения – так велик был их восторг. Самой же Эмме можно было говорить что угодно – ее слова вызвали у них глухой недовольный ропот, но улетучились из памяти сразу же после того, как отзвучали.

-Отпустите меня, - просила Эммелин, тщетно пытаясь выйти из сужающегося полукруга, заставлявшего ее вжиматься в холодный камень. – Мне пора домой!..

-Моя, моя прекрасная принцесса! – повторял каждый из бродяг, не слыша и не видя ничего перед собой.

-Ох, да что же я наделала?! – вскричала Эмме, в отчаянии сообразив, что провернула с ночными грабителями ровно ту шутку, которой славились господа Из-Под Холма: очаровала и подчинила своей красоте.

Красоте – но отнюдь не самой себе.