Принц Иво Воронья Лапка

(-61-) Рассказ Мелвилла Пенуика о том, что произошло с ним однажды в канун самой долгой зимней ночи

…Когда воет и свистит пронизывающий ветер и солнце, едва видное сквозь туман, склоняется к закату. Когда стемнело ровно настолько, что все предметы кажутся огромными и неясными, но не совсем еще расплылись во тьме. Когда тем, кто сидит у огня, в рдеющих углях начинают мерещиться странные лица и чудовищные образы, горы и пропасти, засады и сражения. Когда на улицах гонимые ветром пешеходы почти бегут, низко наклоняя голову. Когда те, кому приходится повернуть навстречу ветру, в испуге останавливаются на углу, ибо колючий снег вдруг залепил им глаза, хоть до сих пор его и не видно было, — он падал так редко и уносился по ветру так быстро, что и следа не оставалось на окоченевшей от холода земле. Когда люди наглухо закрывают окна своих домов, сберегая тепло и уют. Когда газовые фонари вспыхивают и на оживленных и на тихих улицах, на которые быстро опускается темнота.

«Одержимый или сделка с призраком», Ч. Диккенс

В тот морозный зимний вечер я постоянно возвращался к мысли, что жизнь моя кончена: кошелек пуст, дурная слава идет впереди меня, а в камине догорает последний уголь. Моя лекарская практика приносила одни лишь убытки – а ведь еще недавно я искренне верил, что в Старом Городе мои прежние издержки – на учебу и дорогу, - непременно окупятся. «Там живет столько народу – должна же какая-то его часть постоянно хворать и желать исцеления!» - наивно полагал я, сходя с ума от скуки в родной провинции. Мои родители отдавали последние свои сбережения, чтобы выучить меня на врача, а когда они умерли, то я немедленно продал их старый дом, чтобы на вырученные деньги окончательно перебраться в большой город.

Увы, на новом месте меня поджидала череда неудач: люди не слишком-то доверяли молодому приезжему врачу и неохотно обращались за помощью, несмотря на то, что я просил едва ли не вдвое меньше за свои услуги, чем прочие лекари по соседству. Ко мне обращались лишь самые бедные и отчаявшиеся. Неудивительно, что их болезни оказывались тяжелы и запущенны. Я очутился в проклятом кругу: ко мне шли лишь безнадежные больные, помочь которым было невозможно. Затем мои никчемные пациенты умирали один за другим, отчего в округе все укреплялись во мнении, что я бесталанный врач.

К тому же, должен признаться, от природы я был обделен умением выражать сочувствие и утешать людей в горе – да и откуда взять добрые чувства тому, кто сам едва сводит концы с концами? Мне казалось, что все это пустая трата времени и сил. Один человек, которого я считал своим близким приятелем, как-то обратился ко мне с поучениями и советами, мол, будь я добрее к своим пациентам, отзывчивее к их бедам, то мне бы чаще прощали неудачное лечение. «Дурная слава о тебе идет не оттого, что ты не излечиваешь болезни, - сказал он, - а из-за твоего презрительного отношения к больным. Вместо того, чтобы сочувствовать их страданиям, ты обвиняешь их в том, что они не способны исцелиться и тем портят твою репутацию. Как будто им мало огорчений! Это простые бедные люди, но даже они способны отличить добрые побуждения ото злых!».

Но я решил, что он попросту не хочет больше давать мне деньги в долг (как это случилось до того с несколькими другими моими знакомыми), и от обиды прекратил с ним всякое общение. «Был бы я богат – ты бы и слова не сказал о том, что у меня дурной нрав! – думал я мрачно. – Во-первых, это все неправда, я не злее прочих – хотя, возможно, честнее. Во-вторых, приди ты ко мне просить в долг, а не наоборот, то сразу бы оказалось, что и к моему характеру можно приспособиться!»

Так и вышло, что на третий год жизни в Старом Городе я истратил все свое наследство, обзавелся репутацией врача-шарлатана, вынужден был переехать в бедный квартал, и в канун праздников рассуждал сам с собой, переживу ли наступившую зиму – мне нечем было платить за уголь и еду.

«Даже бедняки, живущие по соседству, - ожесточенно думал я, потирая замерзшие руки, - собираются сегодня вместе, чтобы мертвецки напиться! У них, по меньшей мере, нашлись деньги на дешевое пойло! Их чумазые дети бегают и распевают песни, чтобы получить сладости или монетку – того и гляди, придут ко мне клянчить угощение, хотя я столько раз их прогонял!.. Да я беднее их всех вместе взятых! И мне даже не к кому напроситься на праздничный ужин – все прежние друзья зазнались и видеть не желают неудачника рядом с собой. Но разве я виноват в том, что судьба ко мне безжалостна? Все только и придумывают, в чем я виноват, хотя на самом деле им просто повезло больше моего!» – и огненная обида захлестнула меня.

-Ох, все бы отдал за то, чтобы разбогатеть! – вырвалось у меня. – Чтобы все, кто попрекал меня жестокосердием и дурным нравом, пожалели о своих словах и наперебой старались бы подстроиться под меня, а не пытались бы переделывать мой характер!

Произнося это, я был уверен, что ни на небесах, ни под землей, ни в тенях, ни в тумане, ни в вихрях метели нет такой силы, которая могла бы услышать меня и ответить на отчаянный призыв. До того вечера я не сталкивался с какими-либо проявлениями сверхъестественного и считал рассказы о колдовстве и его носителях порождением темных суеверных умов.

Потому, услышав громкий требовательный стук в дверь, я решил, что нахальные попрошайки, забыв о страхе, добрались и до моего тихого угла.

-Пошли вон! – крикнул я грозно. – Здесь для вас ничего нет!

Но вместо торопливого удаляющегося топота ног за дверью кто-то захихикал, заурчал, затрещал, как огромный сверчок – и я внезапно испытал приступ холодящего спину ужаса. Мне довелось слышать немало печальных предсмертных стонов и криков, мало походящих на обычную человеческую речь, но я не мог вообразить существо, способное издать подобный звук. Что-то скреблось, шептало, дышало – и желало войти в мою комнату.

«Да что это со мной?! – с досадой подумал я, усилием прогоняя страх и пытаясь мыслить трезво. – Трещат старые половицы, урчит мой пустой живот, в старом доме гуляют сквозняки, повсюду кишат крысы. А в дверь стучит, скорее всего, новый пациент или его безутешный родственник, шмыгающий носом от переживаний. Если к врачу пришли в такую пору, сквозь снег и ветер, забыв о праздничных хлопотах – значит, дело плохо. Всё как всегда, по иным поводам ко мне не обращаются. Но если за мои бесполезные услуги заплатят хотя бы пять медяков - я куплю угля и протяну еще несколько дней. Поднимайся, Мелвилл-неудачник, и открывай двери! Трясись от холода, а не от страха – у тебя все равно нечего взять, и любой грабитель в округе это знает!»

С этими мыслями я решительно встал, кутаясь в шерстяную накидку, и отворил дверь, приговаривая с деланной сердечностью: «Сейчас, сейчас, доктор Пенуик к вашим услугам!»

За дверью, к своему неудовольствию, я увидел трех старух в черных широких плащах. «Наверняка суетливые, скаредные и нищие, как храмовые мыши» - подумалось мне привычно, но затем я рассмотрел их получше – и снова моя спина похолодела, а затем взмокла.

Все женщины были куда выше обычного людского роста, несмотря на огромные горбы, безобразно искривлявшие их тощие фигуры. Страшны оказались и лица, изуродованные не только старостью, но и чем-то иным – дурной кровью, проклятием?. Все в их облике казалось несуразным, чрезмерным, отличным от людского: огромные носы, кривые зубы, длинные пальцы с черными острыми когтями, как у хищных птиц. За время своей врачебной практики я свел знакомство с немалым количеством обитателей здешних трущоб и мог ручаться, что до сих пор не встречался с этими ужасающими старухами – уж их-то никто не смог бы позабыть до самой смерти, единожды увидав. Чуть погодя, несколько привыкнув к их облику, я понял, что ошибся, приняв их за нищенок – темные плащи были сшиты из дорогого бархата, подбитого собольим мехом, чудовищные головы укутаны в черный шелк, шеи спрятаны в пышных складках тончайших кружев – никогда еще я не видал столь уродливых и роскошных старух!..

Говорили они все разом, как будто одна и та же мысль одновременно рождалась в их головах, приводя в действие языки и челюсти. Людская речь, исходящая из их уст, звучала неестественно, и я сразу подумал, что им привычнее общаться стрекотом или вороньим карканьем.