Принц Иво Воронья Лапка

-64-

Можете себе представить, что за праздник устроили в честь ее рождения! В гости к маленькой принцессе позвали всех фей, каких удалось найти в стране. Дело в том, что у фей в те времена был прекрасный обычай: наделять своих крестниц различными чудесными дарами. А так как фей оказалось семь, то принцесса должна была получить от них в приданое не меньше семи достоинств или добродетелей.

«Спящая красавица», Ш. Перро

Бесчисленное количество раз Эмме представляла этот миг – сколько себя помнила. Госберты не считали полезным питать тщетные надежды, оттого никогда не скрывали, что ее родители мертвы, и не пытались делать это знание менее ясным и горьким. Маленькие сироты часто воображают, будто в прошлом скрыта какая-то ошибка, из-за которой их забыли или потеряли – и однажды она будет исправлена. Но Эммелин рано свыклась с мыслью о своем сиротстве. Думая о своей покойной матери, она позволяла себе лишь одну скорбную и смиренную мечту – побывать у могилы той, что подарила ей жизнь.

Но сейчас, стоя у самого надгробного камня, видя высеченные буквы имени, она чувствовала, как гонит прочь ее это место, обманчиво мирное и цветущее. Ничто здесь не желало дать ей утешения – как будто заранее гневаясь на ту, что пришла нарушить покой мертвой матери. «Но я не уйду и не раскаюсь!» - с внезапным ожесточением подумала Эмме, невольно прижав руку к груди, где зарождалась острая, как шипы терна, тоска.

-Что я должна сделать? – спросила она вполголоса у тетушки Тройоль, пытаясь за деловитостью и сосредоточенностью скрыть боль, подтачивающую сердце. – Как сотворить нужное колдовство? Я ведь ничего об этом не знаю…

-О, нет ничего проще! – прошептала в ответ ведьма, покосившись на куму Гуссильду, занятую расчетом с донельзя довольным могильщиком. – Даже люди об этом кое-что знают, оттого и не ходят на кладбища после захода солнца, не поминают здесь своих мертвых в сумерках… Ты должна оставаться здесь до самого заката, а когда погаснет последний луч – преломи хлеб, поделись с матерью. Затем отхлебни из бутылки вина, а остаток плесни на могилу. Мертвые считают это приглашением – и если им не лежится спокойно в земле, идут вслед за тем, кто позвал их. Мы будем ждать ее там, за оградой…

-Почему не здесь?

-Мертвецы слишком сильны внутри ограды, - коротко ответила Тройоль, помрачнев. – Не захочет по доброй воле вернуться в могилу или решит забрать тебя с собой – нам с ней тут не справиться. Прочие покойники, к тому же, растревожатся от наших разговоров, потом не унять. Колдовать внутри кладбищенской ограды следует с осторожностью, мертвые не любят этого. Не всем, как королевской охоте, в радость нарушать их покой…

Эмме, вспомнив, как зимой охотники, пролетая над городом, спускались на кладбище, невольно вздрогнула: так вот отчего придворным Холма нравилось топтать копытами своих коней могильные насыпи! Пугать живых, изводить мертвых – жестокая забава.

Тройоль тем временем подала ей сверток с хлебом и вином, бормоча: «Дело к вечеру, ждать осталось недолго!» - и, отвечая на нетерпеливые призывы Гуссильды, попятилась от могилы.

-Кто-то из нас встретит тебя у ограды, - сказала она на прощание. – А пока мы с кумой найдем подходящее местечко неподалеку, соберем хворост для костра – ночь будет холодной!..

Могильщик, получив свою награду, давно уж скрылся из виду, и Эмме осталась одна у крошечной цветущей поляны, уже окрасившейся золотом в лучах заходящего солнца. Подчиняясь неясному порыву души, она медленно опустилась на колени среди первоцветов и замерла, склонив голову.

-Я знаю, знаю, что ты не пожелала бы нашей встречи, - прошептала она. – Но я здесь, и я твоя дочь. Мне нужна правда не для пустой тщеславной забавы. Я не бесстрашна, но умею преодолевать страх. Что бы ты ни открыла мне - не отступлю и не сломаюсь, обещаю.

Терпкие, горько-сладкие ароматы кладбищенских цветов кружили голову, трава была так свежа и мягка, жужжали пчелы – и девушке померещилось, что это опушка весеннего леса, живого и радостного, не стесненного каменными городскими стенами. «О, как же я соскучилась по дому! – подумалось ей. – В городе мне не место, хоть я появилась здесь на свет. Но это не место моей силы, а всего лишь оковы, тюрьма. Останься я здесь – и заклятие Ковена не пало бы, я всю жизнь прожила бы Эмме-человеком, не зная полета в ночном небе, дыхания зимней бури, предчувствия колдовства, от которого захватывает дух… Людской мир дал мне многое, чего не знают в Холме и в Лесу, но мой путь – иной».

И, очнувшись от раздумий, она проводила взглядом алые отблески последнего солнечного луча. Печальное запустение кладбища – кривые стволы усыхающих деревьев, прошлогодние сорняки, намертво сцепившиеся мшистые ветви кустов, - все это таяло и растворялось в наступающих сумерках.

-Пора! – сказала Эмме самой себе и через силу откусила подсохший хлеб, царапавший горло, как репей.

-А теперь – вино! – с трудом сделав глоток, она вылила остаток на землю, рядом с надкушенным ломтем хлеба.

Отчего-то простое это колдовство теперь казалось ей страшнее всего, что ей приходилось делать ранее: хлеб был колюч, вино – горько и пахло плесенью. Привкус покойницкой еды сохранялся во рту все то время, что Эмме брела наугад к выходу, где ее ждала Тройоль. Ведьма, не дожидаясь просьбы, подала ей флягу с водой.

-Поминальная еда бывает горче полыни, если мертвецу она неугодна, - с пониманием сказала она, глядя, как Эмме жадно пьет, кашляя и отплевываясь.