Принц Ксура

Корабль

Однажды, давным-давным давно, на безжизненную и пустынную землю упало три небольших, но ярчайших звезды, напоившие своим присутствием холодный темный камень, панцирем сковавший мир уже великое множество столетий. Чужеродный взор обратился к равнине, вокруг не было ни света, ни тепла, ни тени, ни дуновения ветра, лишь опора под ногами и беспристрастное черное небо в вышине. Ни одна душа до того момента не касалась бесплодной долины, и даже взгляд древних божеств ранее не касался укутанной в черное тверди.

Взглянув на пустырь, самый старший из чужаков протянул длань к ближайшей скале, чувствуя, как далеко внутри спит раскаленное сердце обители.

— Наш путь был долог, а тропы одиноки, мы давно искали приют, и это место нам подходит. Я посажу здесь семя древа, дающее начало всякому живому плоду. Бесчислены будут дары его и разнообразны, но в каждом найдется по капле от нашей крови. С первым криком дитя, с первым вдохом и первым лучом солнечного лика мы наконец-то обрящим покой, завершив свое путешествие длинною целую звездную жизнь.

С этими словами в бездонный разлом меж каменных плит упало крохотное хрупкое семечко, лишь чудом застрявшее на пути к горящему нутру, скрытому от глаз в глубине. Слабый бледный лепесток в слабой надежде проклюнулся из тончайшей скорлупы. Белесые извилистые корни скромно уцепились за шероховатые стенки валунов, отыскав в них неуютную опору, но уже скоро под неукротимой силой звездного создания начала рассыпаться даже прочнейшая руда, постепенно позволяя вспахать окаменевшую землю, раздирая камни и расправив густую крону навстречу красневшим в рассвете облакам, с которых в завершение чуда впервые пролился дождь.

Так положили начало этому миру.

Потуже перевязав канат, Тсур выпрямился, вглядываясь в полоску земли на горизонте. Шел третий день их плавания, и погода вновь стала к принцу добрее, позволив всё это время не спеша придерживаться условленного пути на волнах мирного, тихого моря. Единственный дождь, встреченный в первые часы, обошел стороной, и боги, будто благоволя, вели корабль по водам, позволяя забыть о всех ужасах, увиденных в Санктуме.

Мягкий, южный ветер трепал паруса, небо едва затянуло пушистыми будто шерсть облаками. С осторожностью присев на один из ящиков, Кукушка нашла себе занятие в мелком вязании, позволяя тонким спицам поблескивать на свету, а старым рассказам свободно литься подобно еще одному, рукотворному морю.

Вспоминая выученные от других сказки и легенды, эльфийка вела нить только ей понятными тропами и передавала ксурианину всё, о чем знала сама. Нынче такие истории стоили на вес золота, ибо беды вымывали память, а смерть уносила сказителей.

Присев близ Кукушки, Тсур поправил клубок темной шерсти возле ее юбок.

— Мой отец говорил, что еще помнит те времена, когда стоял подле того, кто вылепливал из собственной плоти людей и, закладывая в них часть своего духа, отправлял скитаться по земле. То было не благословение, не проведение, а прихоть. Бог желал познать каждую прожитую его частицей жизнь.

— И горе, и радость? — В бледных глазах мелькнуло любопытство, зная близость ксурианина к богам, эльфийка не могла сдержать собственный интерес.

— Да, он обещал направлять свои чада, во всем поддерживать и помогать, но… теперь отвернулся от нас.

— То не вина божества-прародителя, Луна разделила его с народом, разделила с собственной плотью, как бывает с нами, когда мы проливаем кровь.

Зажав обе спицы пальцами, Кукушка коснулась свободной рукой мозоли на ладони Тсура. Занятия с мечом оставили свой след на принце, а толстые, грубые веревки корабля довершили дело, почти не позволив ощутить теплоту жеста девушки. Всего лишь мимолетное касание, мелочь, но оно будто мешало почувствовать тот хрупкий, тревожный огонек чужой души, за которую ксурианин так искренне беспокоился.

Сейчас бесцветная эльфийка была для него всем, всем ради чего стоило идти вперед, смело встречая опасности незнакомого мира.

— Но зачем нас разлучили с прародителем?

— Чтобы защитить его и нас, когда жажда познания обрушилась чумой на землю и как наказание за то, что люди отдали жертву иным, безумным богам.

Понятливо кивнув, принц припомнил тихий шепот отца в полумраке, рассказывая об этом прошлом, его тон особенно дрожал, а стрекот ткачей не раз заглушал попытки передать тайные знания сыну.

— Когда хаос хлынул на цветущие земли, мой бог погиб, от него остался только голос, его предсмертный крик.

— А с ним и вечная память о былом, о том, что он потерял навсегда, — опустив голову, Кукушка поджала губы, с трудом прогоняя набежавшие слезы. — Господин рассказывал мне о боли, в которой был рожден, он был как сирота, воспоминание без будущего, потерянный бесплотный дух некогда ярчайшей звезды.

— Поэтому отец остался в Ксуре, он отдал последние силы своей единственной жрице, она спит для него целую вечность и кровоточит, взращивая новых верующих.

С удивлением посмотрев на Тсура, эльфийка будто хотела переспросить что-то, но не решилась, не желая услышать неприятный ответ, пока принц впервые задумался о том, что отец, вероятно, угасал без божества, и появление наследника было единственной возможностью сохранить то немногое, что осталось от былого могущества.

Тоже самое случилось и с Кукушкой, но ее отголоску повезло меньше. Принцессу Тсурию поддерживает вера народа, малая, но сильная и крепкая, она питает жителей, и они в ответ возносят молитвы своей малой богине, истово вверяя ей все тела и души, без остатка.

Но у эльфийки едва ли найдется хотя бы часть подобных сил, она сохранила рассудок и жизнь в погибающем городе, несмотря на болезни и войны, но магии в ней почти нет, неоткуда было взяться, она даже не была жрицей своего бога, лишь одной из потомков тех, кому когда-то прародитель отдал крохотную каплю крови.

Впервые жестокость и бессердечие деда к чужакам показались юноше оправданными, так даже слезы Луны не касались пурпурных скал Ксура, пускай и за это всех иноверцев и жителей, уличенных в непослушании, ждало строгое и неотвратимое наказание.