Принц ночи. Хроники проклятого.

Глава 2. Тропа в гору

"Когда я впервые увидел замок, он показался мне частью самой скалы, но скалы мёртвые, а это место дышало."

— Брэм Стокер, «Дракула»

Глава вторая. Тропа в гору

Утро в деревне не наступило. Оно украдкой подменило ночь — серое, беззвучное, лишённое даже намёка на солнце. Небо висело низко, свинцовое и тяжёлое, накрапывая мельчайшей ледяной пылью, которая забивалась под воротник и слепила глаза. Петухи здесь, видимо, забыли, как кричать, а двери и ставни оставались наглухо заперты. Деревня не просыпалась — она замирала в ещё большем страхе, ведь ночной ужас теперь был виден при тусклом свете дня.

Отец выбрался из вонючего чулана трактира, где провёл ночь, вслушиваясь не в скрип половиц, а в гулкую, давящую тишину, прерываемую лишь тяжёлым, мерным дыханием чего-то большого за стенами — то ли ветра, то ли самого замка. Его тело ломило от усталости, но в груди тлел единственный огонёк: надежда, что всё это — кошмар, ошибка, и его Элиза вот-вот появится из-за угла.

Он вышел на пустынную улицу. Снег хрустел под сапогами с тем особенным, мёртвым звуком, который бывает только в глухую зиму, когда мороз сковал всё живое. Он подошёл к колодцу — единственному признаку цивилизации на площади. Лёд в нём был настолько толстым, что казался чёрным и бездонным. И тут, словно из самой тени колодца, прозвучал сиплый, скрипучий голос, будто лёд трескался:

— Ищешь тропу, путник?

Отец вздрогнул и обернулся. Перед ним, не шелохнувшись, стоял старик. Не просто старый, а древний. Его кожа напоминала потрескавшуюся кору старого дерева, обледеневшую на ветру. Глаза, глубоко утонувшие в орбитах, были тусклыми, как потухшие угли, и смотрели не на отца, а сквозь него. От него тянуло холодом могилы и прелой хвоей.

— Где моя дочь? — выдохнул отец, и его собственный голос показался ему чужим и слабым.

Старик медленно, с трудом, поднял руку, обёрнутую в обрывки грязной ткани, и указал костлявым пальцем в сторону леса. Между вековых елей, густо засыпанных снегом, угадывалась узкая, ед заметная тропинка, змеёй уползающая вверх, в туман.

— Там её путь лежал. Но не спрашивай дальше. Вопросы здесь… привлекают внимание.

— Я должен знать! — голос отца сорвался на крик, эхом раскатившийся по пустой площади. Он сделал шаг к старику, но тот не отпрянул. Он лишь уставился на него своими мёртвыми угольками, и по его лицу скользнула тень чего-то, похожего на жалость.

— Все они по ней идут. Добровольно ли, нет ли… разницы нет. Они слышат зов. А замок забирает своё.

Не сказав больше ни слова, старик развернулся и поплёкся прочь, его фигура быстро растворилась в серой пелене падающей ледяной пыли, будто его и не было.

Сжав кулаки, отец двинулся к тропе. Дорога была трудной, снег по колено, каждый шаг давался с усилием. И тут он увидел их — свежие, чёткие отпечатки маленьких, изящных сапог. Сердце его ёкнуло, застучало чаще, с новой силой загорелась надежда. Элиза… Она была здесь! Она шла одна.

Он шёл по следам, вглядываясь в каждый поворот тропы, вслушиваясь в каждый звук. Лес вокруг был мёртв и безмолвен. Не слышно было ни птиц, ни зверей, только собственное тяжёлое дыхание и навязчивый шелест падающего снега.

И вдруг следы оборвались.

Ровно, чётко, без предупреждения. Последний отпечаток был таким же глубоким и ясным, как и все предыдущие. Ни признаков борьбы, ни посторонних следов, ни обрывков одежды на ветвях. Просто чистая, нетронутая поляна перед огромной, почти чёрной елью. Будто его дочь шагнула в воздух и испарилась.

Отец в изнеможении рухнул на колени, сгребая ладонями холодный снег, словно надеясь найти её под ним.
— Элиза! — его крик был поглощён густым, подавляющим всё молчанием леса.

И тогда он увидел. Рядом с последним следом, в стороне, темнел маленький лоскуток синей шёлковой ленты. Той самой, что он подарил ей на последние именины. Он поднял её дрожащими пальцами, прижал к лицу, пытаясь уловить хоть намёк на знакомый запах, но от ленты пахло только холодом и снегом.

Радость находки мгновенно сменилась леденящим ужасом, когда его взгляд упал на снег рядом. Вокруг ленты, на идеально белой поверхности, снег был… другим. Он лежал странным, вогнутым кругом, и его кристаллики сверкали не белым, а синевато-серым, мертвенным светом, словно это был не снег, а иней, выпавший из преисподней. На ощупь это место было ледяным, даже обжигающе холодным по сравнению с окружающим снегом. А в самом центре этого круга снег казался просевшим, старым, многовековым, будто мороз здесь длился вечность.

— Печать Холода… — прошептал кто-то прямо у него за спиной.

Отец резко обернулся, судорожно сжимая в руке ленту. В нескольких шагах стояла женщина в длинной, до пят, чёрной накидке. Её лицо скрывал глубокий капюшон, из которого был виден лишь кончик носа и сморщенные, беззубый рот.

— Что это?! — его голос сорвался на фальцет. — Что здесь произошло с моей дочерью?!

Женщина не сделала ни шагу вперёд. Она казалась статуей, врощенной в снег.

— Он не крадёт их силой. Он зовёт. И они приходят. Следы — лишь формальность. Она ступила на его порог. Она уже не твоя. Она принадлежит Зиме.

— Замолчи! — он вскочил и бросился к ней, ослеплённый гневом и отчаянием. Но женщина не отступила. Она лишь резко втянула воздух, словно почуяв опасность, и отшатнулась не от него, а от чего-то позади него.

— Не кричи! Не зови его! — её шёпот стал резким, полным животного страха. — Лес всегда слушает. Стены замка… они растут. Они уже здесь.

Она резко повернулась и, не издавая ни звука, исчезла между деревьями, растворившись в серой мгле, словно её и не было.

Отец замер, оставшись в гнетущей тишине. В руке он сжимал жалкий клочок синего шёлка — всё, что осталось от его Марты. Его взгляд поднялся вверх, по склону горы, к зубчатым силуэтам башень, тонущим в тумане. И в тот самый миг туман на мгновение рассеялся, и он увидел не просто замок. Он увидел, что голые, обледеневшие ветви деревьев вокруг него неестественно изогнулись, сплелись между собой, образуя подобие арок и сводов, повторяющих очертания замка внизу. Будто каменные стены вверху отбрасывали вниз свои ледяные, древесные тени-копии, разрастаясь в самом лесу.