Принц ночи. Хроники проклятого.

Глава 3. Пыль и шелк

«Что за мастерская пьеса этот человек! Как благороден разумом, как бесконечен дарованиями… и всё же для меня он — прах.»

- Шекспир "Гамлет"

Глава 3. Пыль и шелк

Элиза открыла глаза. Она ожидала вновь ощутить леденящий холод каменного пола, пронизывающий до костей, но вместо этого оказалась погребена в мягкости огромной кровати. Воздух был тяжёлым, надушённым ароматом увядших роз и старого дерева — сладковатым и горьким одновременно, как воспоминание о давно минувшем лете.

Высокие стрельчатые своды скрывались в бархатном полумраке, где тени колыхались и уплотнялись, словно живые. Сквозь витражи готических окон, составленные из тысяч сиреневых и дымчатых стёкол, лился мягкий, призрачный свет, окрашивая всё вокруг в потусторонние, акварельные тона. Он не освещал, а лишь обозначал формы, делая очертания комнаты зыбкими и нестабильными. Бархатный балдахин над её головой, тёмно-сливового, почти чёрного оттенка, напоминал небо, навсегда застеленное тяжёлыми, низкими тучами.

Комната дышала величием — и забвением. Пыль, седая и бархатистая, ложилась на резные спинки стульев, на массивные сундуки с коваными уголками, на рамы потемневших от времени картин ровным, нетронутым слоем — саван времени для всего живого. Позолота на канделябрах и рамах тускнела, проглядывая пятнами сквозь налет небытия. В углах, где сходились резные дубовые панели, серебрились причудливые кружева паутин, и в их центре замерли чёрные, блестящие точки паучьих глаз, внимательные и безразличные. Красота здесь была нетленной, но мёртвой, законсервированной в мгновении, словно прекрасная бабочка, навеки пронзённая булавкой.

Холод, который она ощущала, исходил не от камня стен, не от сквозняков, гуляющих по коридорам. Он поднимался изнутри: от её собственного замедлившегося дыхания, от крови, что текла в её жилах теперь тягуче и лениво, словно густой мёд, словно сама суть жизни вязла в этих каменных стенах, лишалась воли и тепла.

И тогда она увидела его.

У дверей, в глубокой нише, где тень была особенно густой, стоял мужчина. Он не вошёл — он просто возник, словно материализовался из самого мрака. Высокий, сдержанный, облачённый в камзол из тёмного, почти чёрного бархата, отороченный серебряной нитью, он казался живым воплощением старинного портрета, сошедшего со стены. Поза его была исполнена усталой грации, а лицо — поразительно прекрасно и трагично. Черты его были будто выточены резцом гениального, но безумного скульптора: высокие скулы, тонкий нос, губы, хранящие печать векового молчания. Но главное — глаза. Глубокие, цвета зимнего шторма, они не отражали света, а, казалось, поглощали его, храня в своих глубинах бесконечную череду утраченных рассветов. Печать благородства и усталости вечности лежала на каждом его очертании.

Элиза судорожно вдохнула — и в тот же миг память, как удар кинжала, вспыхнула в её сознании.

Бал. Не здешний, мёртвый, а тот, сияющий, в поместье маркграфа. Зал, залитый огнями сотен свечей в хрустальных люстрах, вихрь разноцветных платьев, гул голосов, и в самом центре этого водоворота — вальс. И его взгляд. Он стоял в стороне, прислонившись к косяку двери, наблюдая, и его отстранённость была магнитом. Она видела его тогда впервые: загадочный незнакомец, которого никто не мог представить, чьё имя никто не знал. Но стоило их взглядам встретиться сквозь толпу, как сердце её дрогнуло, сжавшись от непонятного предчувствия. Она знала — помолвлена, обязана хранить верность жениху, добропорядочному и скучному барону, но именно этот мужчина, этот призрак из ниоткуда, вызвал в ней вихрь чувств, которого она прежде не знала: жгучее любопытство, сладкий ужас, непреодолимое влечение. Его рука, холодная даже сквозь перчатку, протянутая для танца, его пальцы, едва коснувшиеся её талии, — от этого прикосновения у неё закружилась голова, потемнело в глазах. А потом — лишь обрывки: терпкий запах вина, его лицо, склонившееся так близко к её шее, холодный ветерок… и тьма. Будто свет померк разом, музыка смолкла, и память оборвалась, как ножницами перерезанная нить.

Теперь он стоял перед ней в этой тихой гробнице.

— Добро пожаловать, — произнёс он. Его голос был низким, бархатным, мелодичным, отточенным веками тишины. Каждое слово падало в мёртвую тишину комнаты с весомстью капель воды в глухом подземелье. — Не бойтесь. Я — Мориан.

Элиза с усилием приподнялась на локте. Шёлк простыни скользил под её пальцами, холодный и неживой. Горло пересохло, сжатое тисками страха и странного волнения, но слова всё же сорвались, ломаясь:

— Я… помню вас. Тот бал. Танец…

Его губы, бледные и тонкие, изогнулись в печальной, почти невидимой улыбке, в которой не было ни капли радости.
— Да. Наши встречи не случайны. Замок… он сам выбирает, кого впустить. Чьё сердце отзовётся на его зов.

Он медленно, без угрозы, протянул ей руку. Движение было исполнено такой древней, аристократической грации, что сопротивляться было немыслимо. Её пальцы сами легли на его ладонь. Кожа была сухой и прохладной, как отполированный мрамор. И они вышли в коридор.

Первым предстал бальный зал. Он был похож на тот, сияющий, но словно увиденный сквозь тусклое, запылённое стекло. Тот же паркет, но потускневший, испещрённый царапинами и следами от ножек давно убранной мебели. Те же огромные зеркала в позолоченных, потемневших рамах, но их поверхности были мутными, затянутыми паутиной трещин и серой дымкой времени. Люстры висели, увешанные сосульками застывшей пыли и призраками паутин; в них не горели свечи — в них застревал и умирал тот самый сиреневый свет из окон. Ни звука, ни движения. Воздух стоял неподвижный, густой, как в склепе.

— Здесь всё когда-то началось, — произнёс Мориан, и его голос прозвучал похоронным звоном по всему живому. — Но праздники в этом доме не длятся. Они лишь… отражаются.

Элиза, ведомая им, скользнула взглядом по пустым зеркалам — и вдруг увидела: отражение не повторило её движения. Вместо этого тусклое стекло задрожало, пошло рябью. Огоньки сиреневого света в них вспыхнули, вытянулись в вертикальные щели — и превратились в глаза. Сотни бледных, сияющих неестественным светом глаз смотрели на неё из каждой рамы, из каждой тени. И тишину разорвали шёпоты. Они шли со всех сторон, наваливаясь на сознание, густые, шипящие, как ползущие по камню змеи.