Принц ночи. Хроники проклятого.

Глава 4. Последняя невеста

Утро пришло в замок не светом, а его угасанием. Сквозь сиреневые стёкла, густые, как застывший дым, струился не свет, а его призрак — бледный, выцветший отблеск, больше похожий на воспоминание о рассвете, чем на сам рассвет. Воздух в опочивальне был неподвижен и густ, словно в запечатанной гробнице. Ничто не шевелилось — ни пламя в канделябрах, давно погасшее и окаменевшее в виде чёрного воска, ни пыль на резных сундуках, ни тяжёлые, порыжевшие от времени занавеси из парчи. Создавалось впечатление, будто само время застыло, затаившись, опасаясь сделать лишний вдох и потревожить вечный покой.

Элиза сидела на краю кровати, вглядываясь в горные хребты за окном. Мир снаружи казался ненастоящим, нарисованным на холсте бледной акварелью, безмолвным и безжизненным. Но она чувствовала — замок жив. Он дышал, но дыхание его было чужим, враждебным, пульсирующим в толще камня. Порой ей чудилось, что под ногами бьётся огромное, каменное сердце, и оно слышит каждый стук её собственного, каждый проблеск мысли, каждую тень страха.

Дверь отворилась беззвучно, пропуская в комнату высокую, тёмную фигуру. Мориан вошёл, и его появление было столь же естественным, как смена теней. Его шаги не нарушали тишину, они вплетались в неё, становясь её частью. Сегодня он был без парадного камзола, в простой льняной рубашке, и от этого его вечная, застывшая красота казалась более хрупкой, почти человеческой. Но глаза — нет. Глаза по-прежнему хранили в своих глубинах всю безысходность векового одиночества.

— Вы не спали, — произнёс он. Это был не вопрос, а констатация факта, тихая и безоценочная.
— Не смогла. Здесь слишком тихо. Эта тишина… у неё есть вкус. И слух. Как будто кто-то постоянно слушает.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишённой радости.
— Замок всегда слушает. Он слышит шаги мыши в подполье и падение пылинки с крыла бабочки. Но больше всего… он слышит сердца.

— И что же он слышит в моём? — выдохнула Элиза, сжимая холодные пальцы.
— Битву, — просто ответил Мориан. — Музыку, которую он ненавидит и которой жаждет. Музыку жизни, которая так легко может превратиться в тишину.

Они замолчали. Где-то в глубине коридоров, словно костяной палец, проводящий по стене, потрескивал камин. Элиза перевела взгляд на каминную полку, где стояла хрустальная чаша с засохшими розами. Их лепестки, цвета старой крови и пыли, чуть колыхались при каждом незаметном движении воздуха, но не осыпались — будто их удерживала на месте невидимая, застывшая воля.

Мориан приблизился. Теперь она видела тонкую сеть морщин у его глаз, таких древних, что, казалось, они были прочерчены не временем, а самой вечностью.
— Вы должны понять раз и навсегда, — его голос был тих, но каждое слово врезалось в сознание, как резцом. — Каждую весну замок рождает в своих обитателях призрачную надежду. Он манит воспоминанием о солнце, о тепле, о жизни. Но это — ловушка. Замок не терпит перемен. Он — воплощение вечности, а вечность питается лишь одним — забвением.

— Вы… боитесь этой вечности? — прошептала она.

Он опустил взгляд, и в этом жесте была такая бездонная усталость, что у Элизы сжалось сердце.
— Я перестал бояться столетия назад. Теперь я лишь устал. Но есть одна трещина в моём окаменевшем сердце. Один страх, который жив до сих пор. Я боюсь, что вы останетесь здесь. Навсегда.

Позднее, когда они бродили по бесконечным анфиладам залов, Элиза ощутила это с новой силой. Сте́ны дышали — она чувствовала это кожей. Они то сжимались, то расширялись в незримом ритме. А портреты в галерее… они не просто висели. Они наблюдали. В галерее «невест» теперь царил иной свет — мерцающий, фосфоресцирующий, будто исходящий из самих холстов. Краски на них стали ярче, ядовитее, а лица обрели пугающую, почти осязаемую выразительность. Они не просто смотрели — они видели. И ждали.

— Почему они не покоятся? — голос Элизы прозвучал глухо, словно поглощённый ватой. — Что им нужно?

— Они не могут упокоиться, потому что их жизнь не была прожита, — ответил Мориан, и его тень скользнула по рядам прекрасных, мёртвых лиц. — Она была прервана. Остановлена. Как стрелки на часах. Они ждут, чтобы кто-то доиграл за них их мелодию.

Он подошёл к последней, зияющей пустотой раме. Его пальцы сжали резной золочёный багет так, что костяшки побелели.
— Я пытался разомкнуть этот круг. Много раз. Каждую зиму я клялся себе, что на этот раз всё будет иначе. Что я найду в себе силы… Но Замок… он не стены и не камни. Он — живой организм, голодный и древний. И он требует свою дань. Свою весну.

Элиза отпрянула, холодный ужас сковал её душу.
— Вы хотите сказать… что я… и есть эта дань?

— Нет! — он резко, почти яростно повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул огонь, которого она прежде не видела. Отчаянный, живой. — Клянусь тенями, что бродят этими залами, я не позволю! Я скорее обращу эти камни в пыль!

В тот же миг пол под их ногами содрогнулся, как от подземного толчка. Глухой грохот прокатился по коридорам, заставляя содрогаться самые основания башен. Из-под плинтусов, из щелей между плитами послышался нарастающий шорох — словно тысячи сухих листьев, гонимых ветром, но ветра здесь не было и быть не могло. Люстры закачались, отбрасывая безумные, пляшущие тени.

С потолка, с карнизов, хлопьями посыпалась вековая пыль, похожая на пепел. И тогда портреты начали меняться. Холсты потемнели, стали влажными и блестящими, как поверхность чёрного озера. А из их глубин начали проступать тени — бледные, едва очерченные женские фигуры. Их глаза открылись, и в них горел тот самый фосфоресцирующий, мертвенный свет, что заполнял галерею. Они не были призраками в привычном смысле. Они были самим Expectation, воплощённым в форме.

Элиза вскрикнула, инстинктивно прижавшись к Мориану. Он шагнул вперёд, заслоняя её собой, его спина стала живым щитом между ней и надвигающимся ужасом.
— Назад! — его голос гремел, заглушая нарастающий гул. — Это я ваш страж! Это моя вина, моя клятва, моё проклятие! Она не имеет к этому отношения!