Принцесса без короны

Глава 1: Дерево, которое было не совсем деревом, или Тысяча и один способ испортить вселенную 

Смерть, как выяснилось, была невероятно банальна и пахла дешевым бензином, гарью от сгоревшего сцепления и холодной октябрьской сыростью, впитавшейся в асфальт. Последним тактильным воспоминанием Лии стала ледяная влага, прилипшая к щеке, а саундтреком — зацикленный, назойливый вой автомобильной сигнализации, принадлежавшей, судя по тону, очень нервной иномарке. Потом наступила не темнота. Темноты можно было бы и испугаться, в ней есть драма, потенциал. Нет. Наступила тишина. Абсолютная, физически ощутимая, ватная, выедающая все звуки мира, включая собственное биение сердца. Прекрасная метафора для конца, если бы кто-то успел её оценить.

А потом началось «после». И оно с размаху ударило по всем органам чувств, демонстрируя полное отсутствие у мироздания чувства такта. Боль пришла первой — не укол, не резкий вскрик нерва, а глухое, всепоглощающее страдание, будто её тело швырнули в барабан с гвоздями, чтобы усилить муку. И запах. О, да, запах! Он быстро вытеснил призрачные воспоминания о бензине. Теперь здесь царили воск, не один, а десятки сортов, переплавляющихся в тягучую, удушливую ауру; пряности, от которых щекотало в носу — корица, гвоздика, что-то терпкое; сладковато-горький шлейф увядающих цветов где-то в уголке… и навоз. Навоз, Карл! Четкая, недвусмысленная, дерзкая нота помёта, возможно, лошадиного, нагло вписавшаяся в эту погребальную симфонию.

«Серьезно? — прошелестела первая связная мысль в голове Лии, похожая на хриплый выдох. — Я умерла и попала в сарай? Или это такой современный перформанс на тему загробного мира? Или прикол с ароматерапией от провинциального морга?»

Она застонала. Звук получился тонким, жалобным и абсолютно чужим. Веки весили как шлюзовые затворы на корабле. Свинцовые, неподъемные.

«Скорая, — автоматически продолжил мозг, цепляясь за знакомые логические цепочки. — Мигает свет… Куда мигает? Почему так тихо? Где урчание двигателей, ругань водителей, где этот идиот со своей сигнализацией, я же его не убила?..»

Собрав волю в кулак, который в её воображаемом состоянии больше походил на влажный комок ваты, Лия заставила глаза открыться.

Потолок. Величественный, высокий, не белый и стерильный, а темный, из резного дуба, с паутиной теней, пляшущих от невидимого источника света. Росписи. Не абстрактные разводы, а сюжетные, сложные: ангелы с печальными лицами вели души меж звезд, а драконы, обвивая колонны, кусали сами себя за хвост. Люстры не было. Вместо нее изогнутые железные когти тяжелых подсвечников впивались в балки, а в них трепетали десятки живых огоньков, отчего вся картина мерцала и двигалась, как в старом, слегка зализанном фильме ужасов.

«Что за… готичная дичь?» — мысль оформилась уже четче, с привычной долей цинизма. Цинизм был её броней, спасательной шлюпкой в бушующем море абсурда.

Попытка приподняться на локтях обернулась протестом каждой мышцы. Тело было не просто слабым — оно было чужим. Непослушным, как новый софт на древнем компьютере. Она посмотрела вниз.

То, что она увидела, отправило бы в нокаут даже самого стойкого рационалиста. На ней была не рваная кожаная куртка, пахнущая кофе и бензином, и не поношенные джинсы, а нечто из тончайшего, почти прозрачного полотна светлого, молочного оттенка. Ночная рубашка. Рубашка, в которой должны спать феи или, на худой конец, очень утонченные леди. А под тканью угадывались контуры тела, которое явно не посещало спортзал «Фитнес-Эконом» по акции и не носило на бедре шрам от падения с велосипеда в семь лет. Это было тело хрупкое, с осиной талией, которую, как Лия с ужасом догадалась, стягивало нечто несгибаемое и бескомпромиссное внутри самой рубашки, с бледной, идеальной, словно фарфоровой кожей на руках. Руки длинные, изящные, с тонкими запястьями. На безымянном пальце левой руки — массивный перстень с темно-синим, почти черным камнем, в глубине которого горела крошечная звездочка.

Паника, которую она до сих пор сдерживала, ударила в виски ледяным молотом. Сердце забилось с частотой колибри, пытающейся вырваться из клетки. Лия схватилась за грудь — маленькую, аккуратную. Коснулась лица — высокие скулы, маленький нос, пухлые губы. Потом вцепилась в волосы, лежащие тяжелым, шелковистым потоком на плечах и груди. Волосы цвета лунного света, серебристо-белые, послушно обвили её пальцы, как живая река. « — Чё за Дэйнерис Бурерожденная ?!». Последним тестом реальности стал отчаянный, сильный щипок за предплечье.

— Ай-яй! — вырвался крик.

Голос. Звонкий, чистый, высокий, с бархатистыми интонациями, от которого мог бы растаять суровый стражник. Совсем не её собственный, слегка хрипловатый контральто, годами отшлифованный сигаретным дымом, утренним кофе и криками на неуклюжих стажеров.

«Окей, — мысленно сказала она себе, чувствуя, как комната поплыла. — Окей-окей-окей, Лия, не сходи с ума. Систематизируем. Вариант первый, он же самый оптимистичный: я в коме после встречи с тем деревом. Мозг, от нечего делать, генерирует галлюцинацию в стиле «плаща и шпаги» на основе того похабного романа, который я читала недавно. Вариант второй, менее веселый: меня похитили богатые извращенцы с фетишем на историческую реконструкцию и тотальную роль. Готовят для продажи какому-нибудь другому извращенцу. Вариант третий…»

Дверь в дальнем конце покоев со скрипом, достойным фильма ужасов, отворилась. В проеме возникла девочка лет пятнадцати в простом, темно-сером платье и безупречно белом чепце, который больше походил на парусник. В руках она с трудом удерживала массивный медный таз, из которого сочился пар. Увидев Лию сидящей, девочка ахнула так, что таз едва не описал в воздухе дугу, обдав пол брызгами.

— Ваше высочество! Вы пробудились! Слава Создателю и всем святым заступникам! — её голос сорвался на визгливый шепот, глаза округлились, наполняясь слезами искренней, неподдельной радости. Она бросилась к кровати, едва не споткнувшись о собственную юбку. — Мы так боялись… Лекарь Майвен говорил, дух ваш отлетел после падения с Искорки, но плоть держится… Мы молились! Мы ставили свечи!