Принцесса без короны

Глава 3: Ночной допрос с пристрастием

Сердце Лии замерло, а потом забилось с такой силой, что она физически ощутила, как пульсация отдаётся в висках, сдавленных тугой прической, и где-то глубоко в животе, пережатом недавно снятым корсетом. Казалось, каждый удар сердца — это молоток по наковальне, выковывающий её судьбу прямо сейчас, в этой комнате.

«Он пришёл. Сейчас. Ночью. Один. «Задать вопросы». Это классика, блин! «Процесс уже начался», — мысленно процитировала она старый фильм, и эта мысленная отсылка к другой жизни была как глоток воздуха. — Вот только я не хочу быть в роли подозреваемой, особенно когда моя вина на сто процентов доказана едва не вспыхнувшим рукавом! Причём доказана перед единственным человеком во всём королевстве, для которого это не фокус, а повод для костра со спецэффектами».

Шаги за дверью не уходили. Стояли. Ждали. Тишина за толстым дубом была гуще и звонче любого шума. Лия представила, как он стоит там, сложив руки на груди, или положив одну ладонь на рукоять меча — нет, наверное, у инквизиторов что-то более эзотерическое, кинжал с рунами или плеть из сплетённых ангельских волос. Стоит и слушает. Слышит ли он, как у неё в животе урчит от нервов? Чувствует ли запах её паники — кисловатый, как испорченное молоко, смешанный со сладковатым ароматом ночных духов? Инквизиторы, наверное, обучены и этому.

«Притвориться спящей? — мелькнула отчаянная мысль. — Нет, дура, он же инквизитор. Услышал, как я от окна отошла. Он, наверное, слышит, как я сейчас потею от страха. И как слюна у меня в горле пересохла. Ладно… Играем ва-банк. Ставка — моя шкура. Шкура попаданки в теле принцессы, которая не знает гимна своего королевства, но зато непроизвольно светится, как неоновая вывеска».

Она сделала глубокий вдох, который прервался на полпути, упершись в память о железных латах её собственного корсета. Прочистила горло, стараясь придать голосу сонную дымку и благородную усталость.

— Я… уже готовлюсь ко сну, брат Калеб. Не может ли это подождать до утра?

Пауза. Казалось, он взвешивает её слова на невидимых весах, калиброванных на ложь и полуправду. Лия почти слышала тихий скрежет этих весов.

— Боюсь, нет, — прозвучало за дверью. Голос был тихим, но настойчивым, как стальной клинок, входящий в щель между доспехами. — Вопросы Инквизиции редко терпят отсрочку. И… было бы лучше обсудить это наедине, без лишних слухов.

«Наедине. О, боже. «Было бы лучше» — это звучит как мягкая угроза, завернутая в бархат. «Либо ты откроешь дверь, либо я открою её сам, и на весь замок узнают, почему». Да, именно так. Он даёт выбор: приватный допрос сейчас или публичный скандал немедленно. Выбор, как между виселицей и гильотиной — разница только в способе и зрителях».

Лия бросила взгляд на свою ночную рубашку — тонкую, льняную, вполне приличную по меркам эпохи (с длинными рукавами и горлом под самое подбородка, слава богу), но все равно чувствовала себя абсолютно беззащитной, как улитка без раковины. «Отлично, встреча с самым опасно сексуальным мужчиной в радиусе ста километров, а на мне — пижама из «Ашана». Супер». Она накинула поверх тяжелый шелковый халат, висевший на спинке кресла, и туго затянула пояс, сделав два узла. Это было хоть какое-то подобие брони, хоть мысленный щит.

— Минуту, — сказала она, и её голос слегка дрогнул, выдав нервозность.

Рука дрожала, когда она отодвинула тяжелую железную задвижку. Дверь со скрипом открылась, словно нехотя впуская в её личное пространство нечто холодное и чужеродное.

Он стоял в коридоре, залитом трепещущим светом факелов в настенных держателях. Без плаща. Золотые доспехи, лишённые тёмного бархата, казались ещё более массивными, блистающими и… обнажёнными. Каждая полированная пластина, каждый ажурный завиток ловили пляшущие отсветы пламени, превращая его в ходячее воплощение холодного огня. Он был выше, чем казалось за столом. Его плечи, казалось, заполняли весь проем. От него веяло не просто холодом металла — веяло пространством, расстоянием, абсолютной иной реальностью, где нет места мягкости и случайности. И был запах… да, не показалось. Слабый, но отчетливый — сухой ладан, вощёная кожа и что-то горькое, похожее на полынь или дым от особого дерева. Запах чужака, порядка и неумолимой власти.

Его стальные глаза сразу же нашли её, просканировали с ног до головы, задержавшись на её лице, на руках, судорожно сжимающих полы халата, на босых ногах, выглядывающих из-под подола. Лия почувствовала себя букашкой под лупой педантичного энтомолога, который вот-вот решит, стоит ли её приколоть на булавку или она слишком незначительна даже для его коллекции.

— Прошу прощения за поздний визит, — сказал он, но в его тоне не было ни капли извинения. Был только холодный факт нарушения границ. — Можно войти?

Это был не вопрос. Это была формальность, как «ваши документы» от сотрудника ДПС. Лия молча отступила, пропуская его. Он вошел, и пространство её опочивальни, казавшееся до этого уютно-большим, вдруг съёжилось, наполнилось подавляющим мужским присутствием, скрипом кожи и тихим звоном металла. Он оглядел комнату одним быстрым, всевидящим взглядом — неубранную кровать с помятой простынёй, стол с остатками ужина и кувшином, резной сундук, распахнутое окно с ночным ветерком. Как следователь, фиксирующий обстановку на месте будущего… чего? Преступления? Казни?

— Вы… хотели задать вопросы, брат Калеб, — начала Лия, стараясь держаться подальше, упираясь спиной в холодный камень подоконника. Её голос прозвучал слишком высоко, почти визгливо. «Соберись, тряпка!» — рявкнула она себе мысленно.

— Да. — Он не спеша, почти неглиже, закрыл за собой дверь. Щелчок задвижки прозвучал в тишине громоподобно, окончательно отрезав путь к отступлению. — О лорде Годрике. Том, что оказал вам… излишнее внимание за пиром.

Лия почувствовала слабый, дурацкий прилив надежды. «Может, он не про вспышку? Может, он думает, что это просто непристойное поведение, и он тут как моральный жандарм? О, святой Будда-Иисус-Аллах, пожалуйста!»