Принцесса без короны

Глава 4: Договор с дьяволом в золотых латах

Утро пришло хмурое и промозглое, будто сама природа сочувствовала её положению. Серые, ватные облака низко нависли над зубчатыми стенами замка, стирая границу между небом и каменными громадами. С моря тянул солёный, колючий ветер, который умудрялся просачиваться сквозь щели в ставнях и ныть в каминных трубах. Лия, которую теперь все вокруг упорно называли Элианой, проснулась не от петухов — те пели где-то далеко и апатично, — а от собственного нервного сердцебиения. Оно отдавалось гулким, назойливым эхом в тишине комнаты, будто маленький барабанщик-паникёр засел у неё в грудной клетке и выбивал дробь: «Время-вышло! Время-вышло!»

Прошедшая ночь не принесла покоя, только измождение. Она металась на постели, и каждое случайное движение, каждая вспышка нежеланной мысли — о золотых латах, о стальных глазах, о фары в ночи — вызывала внутри тот самый отклик. Не яркую вспышку, а смутное, пугающее тепло, глухой зуд под кожей, похожий на зуд заживающего ожога. Как будто в ней поселился неведомый, полудикий зверь, и теперь он шевелился во сне, почесывался когтями о стенки её души, прислушивался к миру. И особенно — к тому мужчине в золотых доспехах. Его присутствие, казалось, будоражило этого внутреннего «питомца» сильнее всего.

«Научиться скрывать», — прошептал в памяти его низкий, негромкий голос, звучавший теперь иначе — не как приговор, а как инструкция по выживанию. Это была не милость, понимала она. Это был шанс, брошенный как кость голодной собаке, чтобы посмотреть, что та будет делать: сожрёт, спрячет или зарычит. Но даже такая кость в её положении — уже небесный дар. Дар с шипами и условиями, но дар.

Её одевали для утренней мессы — обязательного и ненавистного ритуала, который она мысленно окрестила «сеансом коллективного гипноза и демонстрации лояльности». Сегодня платье было скромнее, пепельно-голубого цвета, напоминавшего цвет трупа в плохом свете. Корсет затянули чуть слабее, видимо, пожалев её «после вчерашних потрясений», но все равно каждый полноценный вдох давался с усилием, будто лёгкие были в тисках. Фрейлина, ловко заплетая её волосы в тугую, неудобную и невероятно скучную косу, болтала о слухах, как сорока: брат Калеб уже отслужил раннюю, тайную службу в замковой часовне и теперь, говорят, осматривает библиотеку. «Интересуется старыми манускриптами, ваше высочество. Учёный муж, что и говорить!»

«Библиотека, — подумала Лия, ощущая, как чтото ёкает у неё под рёбрами. — Значит, он ищет что-то. Следы? Прецеденты? Или просто убивает время до моего следующего, неизбежного, эпического промаха?»

Месса в холодной, продуваемой ледяными сквозняками капелле показалась вечностью, растянутой на пыточных часах. Лия стояла на коленях на жесткой, колючей подушке, шепча вместе со всеми бессмысленные для неё молитвы, и кожей чувствовала на себе тяжёлый взгляд. Не его. Отца. Король Олрик несколько раз обернулся на её ряд, и его взгляд был не отцовским, а сугубо товарным: тяжёлым, оценивающим, проверяющим. Он осматривал товар перед важной сделкой. Мысли о браке с Эдгаром висели в густом, сладковато-удушливом воздухе капеллы плотнее ладанного дыма.

После службы, пока двор, шурша одеждами и перешёптываясь, расходился на завтрак (который пахнет жареной свининой и лицемерием, мысленно добавила Лия), она сделала глубокий, насколько позволял предательский корсет, вдох, собрала в кулак всю свою решимость и подошла к управителю замка, старому лорду Годфриду — человеку, который выглядел, как будто его вырезали из того же дуба, что и мебель.

— Лорд Годфрид, — сказала она самым сладким, «принцессным», невинно-скромным голосом, который смогла изобразить. Он звучал так, будто его надушили сиропом. — После вчерашних волнений за пиром и… последующих ночных размышлений о бренности бытия, я чувствую острую потребность в духовном наставлении. Не могли бы вы оказать мне милость и передать брату Калебу, что я буду бесконечно благодарна за возможность побеседовать с ним наедине. В библиотеке. Для… утоления смятения души.

Старик поднял седые, лохматые брови почти до линии исчезающих волос. Беседа незамужней принцессы с инквизитором наедине, без свидетелей, в полутемном помещении — это нарушение примерно двадцати семи неписаных правил, трёх церковных догматов и непередаваемого количества светских условностей. Но кто посмеет перечить прямому представителю Святого Стеллиса? Или принцессе, которая с таким благочестивым видом ссылается на «смятение души»? Это пахло либо искренним раскаянием, либо опасной ересью, и в обоих случаях вмешательство инквизитора было оправдано.

— К-конечно, ваше высочество, — пробормотал он, кивая так, будто его шея скрипела. — Я… передам. Немедленно.

Пока он уходил своей старческой, шаркающей походкой, Лия почувствовала, как её ладони, спрятанные в складках платья, стали ледяными и влажными от пота. «Ну всё, Лия. Или Элиана. Чёрт, да кто бы ты ни была. Точка невозврата пройдена с треском. Либо он согласится на этот безумный танец, либо сегодня же вечером я буду колдовать подсвечником в своей каменной темнице, в ожидании, когда за мной придут с факелами и хором».

Библиотека замка оказалась не просто комнатой, а огромным, полутемным, гулким залом-склепом, где, казалось, похоронены не книги, а сами времени. Узкие, забранные свинцом окна пропускали жалкие лучи серого света, которые падали на пол пыльными столбами. Воздух был густым, тяжёлым, насыщенным запахом старой бумаги, прогоркшего клея, заплесневелой кожи и вековой пыли. Полки из черного, потемневшего от времени дерева уходили ввысь, к самому потолку, затерянному в тенях, и казалось, вот-вот рухнут под непосильной тяжестью мёртвых знаний. Лия стояла посреди зала, теребя складки своего пепельно-голубого платья и чувствуя себя мухой, затерявшейся в лёгких гиганта, когда за её спиной раздался знакомый, почти бесшумный, но оттого ещё более зловещий лязг — лёгкое соприкосновение лат о латы.

Она обернулась, заставив сердце не выпрыгнуть через корсет.

Он стоял в высоком, стрельчатом проеме двери, залитый сзади холодным, серым светом из высокого окна в коридоре. Силуэт. Статуя из золота и стали. Без плаща, в одних доспехах, он казался еще более монументальным, чуждым и нереальным на фоне этого хаоса старых томов. Его лицо в полумраке было непроницаемой маской.