Принцесса без короны

Глава 15: Лесная хижина, куриный бог и кризис среднего возраста у инквизитора

Спуск в долину занял вечность. Калеб был тяжёл, как мешок с мокрым песком, и почти не помогал. Лия тащила его, спотыкаясь о скрытые под снегом корни, ругаясь на чём свет стоит. Её внутренний монолог был образцом русского фольклора, адаптированного для экстремальных условий.
«Иди ты, горный перевал, в жопу твою маму… Калеб, шевелись, а то оставлю тут, как лысую ёлку после праздника… Ой, сука, корень! Ну вот, ещё один синяк. Зато красиво. Ай, снег в сапог набился… Совсем жизнь малиной не казалась».

Наконец, деревья стали гуще, склон — положе. Она нашла что-то вроде тропинки (скорее, звериной тропы) и побрела по ней, уже не надеясь ни на что, кроме как не упасть и не потерять сознание вместе со своим драгоценным грузом.

И тут, будто в ответ на её немую мольбу, между стволами мелькнул просвет. Не просто поляна — крыша. Низкая, покосившаяся, заваленная снегом, но крыша. Хижина. Заброшенная лесная избушка, та самая, что встречается во всех сказках про заблудившихся путников. Обычно в них живёт Баба-Яга или разбойники. Судя по её везению, тут наверняка засел кто-то промежуточный: скажем, бородатый отшельник с фетишем на человеческие уши.

Она втащила Калеба на крыльцо (если два скользких бревна можно так назвать) и плечом толкнула дверь. Та с визгом отворилась, осыпав её пылью и сухими листьями.

Внутри пахло плесенью, мышами и давно угасшим очагом. Зато было сухо. Одно помещение: печка с развалившейся трубой, грубо сколоченный стол, полка, нарты у стены и здоровенная дыра в углу крыши, через которую виднелось хмурое небо. Но главное — не было ни Бабы-Яги, ни коллекции ушей. Было пусто и безопасно.

Лия уложила Калеба на нарты, сняла с него мокрый плащ и куртку. Он бредил, бормотал что-то на том же странном языке, на котором говорил с духом. Его лоб пылал. Она развела у печки огонь — на этот раз по-человечески, с помощью огнива и сухого мха, найденного в углу. Пока костёр разгорался, она осмотрела хижину. На полке нашла забытый глиняный горшок, старый, но целый. За дверью — груду сухих дров, прикрытую куском гнилого брезента. Нашла даже сухие, хоть и пыльные, одеяла в сундуке под нартами.
«Ну что ж, — подвела она мысленно итог. — Пятизвёздочный отель «У Проваленной Крыши». Услуги: потолок с окном в небо, лимитированное отопление, шум мышей в стенах. Зато wi-fi… ох, как же я хочу wi-fi… хоть бы мемасик посмотреть».

Она растопила снег в горшке, согрела воды и попыталась напоить Калеба. Он отворачивался, бормотал. Тогда она вспомнила про осколок Каменного Лотоса. Он лежал у неё в кармане, излучая ровное, успокаивающее тепло. Она не знала, что с ним делать, но инстинкт подсказывал. Она положила осколок ему на грудь, прямо под рубашку, и прикрыла ладонью, пытаясь представить, как тепло от камня проникает в него, согревает.

Калеб вздрогнул, его дыхание выровнялось. Через несколько минут он открыл глаза. Взгляд был мутным, но осознанным.
— Где…
— В пятизвёздочном отеле, — ответила Лия, убирая руку. — Не дёргайся. Ты себя чуть не угробил, герой.

Он попытался сесть, застонал и снова рухнул.
— Голова… будто по ней прошлись кузнечным молотом.
— Ага, — сказала Лия, наливая ему тёплой воды. — Это тебе за пробуждение древних духов без лицензии. Выпей.

Он послушно сделал глоток, потом ещё.
— Преследователи?
— Твой новый ледяной друг пошёл с ними разбираться. Больше я их не слышала.
— Дух… отберёт плату. Не сразу. Но отберёт, — пробормотал он, закрывая глаза. — Холод в костях… надолго.

Лия вздохнула и принялась за хозяйство. Развесила сушить их мокрую одежду, подлатала дыру в крыше найденными досками и мохом (получилось криво, но хотя бы снег перестал сыпаться прямо на голову). Потом отважилась на подвиг — сварить похлёбку. На этот раз не из лишайников, а из найденного в сумке Калеба сушёного гороха, лука и крохотного куска сала. Аромат, поднявшийся над котелком, был настолько божественным по сравнению с предыдущими «блюдами», что у неё потекли слюнки.
«Вот оно, — думала она, помешивая. — Мой кулинарный шедевр. «Похлёбка от Лии, свареная в горшке с дыркой, на огне из сырых дров, с любовью и надеждой, что не отравимся». Мишлен бы оценил».

Она накормила Калеба. Он ел молча, с видимым усилием, но съел всё. Потом снова уснул. Лия сидела у огня, слушала, как завывает ветер снаружи и поскрипывают старые брёвна. Она достала осколок Лотоса. В свете пламени он переливался голубыми и сиреневыми искорками. Она снова почувствовала тот тихий зов, родство. И на этот раз осмелилась сделать больше. Она сосредоточилась, как учили, но не для того, чтобы взять силу, а чтобы… предложить. Мысленно протянула к камню ниточку своей энергии, смешанной с благодарностью, с заботой о спящем мужчине на нартах.

Осколок ответил. Не волной силы, а мягким, ласковым теплом, которое обволокло её, как одеяло, и потянулось тонкой, светящейся нитью к Калебу. Она увидела, как его бледное лицо чуть порозовело, как разгладилась складка боли между бровями. Это работало. Она могла не только брать. Она могла направлять. Быть проводником.

Она просидела так, наверное, час, пока не начала клевать носом. Потом улеглась на полу рядом с нартами, укрылась одеялом и провалилась в сон, не видя снов, но чувствуя странное, глубокое спокойствие.

На следующее утро Калеб был уже другим человеком. Слабым, да. Но в его глазах вернулась ясность. Он сидел на нартах, закутанный в одеяло, и изучал хижину так, будто составлял план обороны.
— Два дня, — сказал он. — Нужно продержаться здесь два дня, пока я не смогу идти. И пока не убедимся, что погоня отстала.
— А что потом?
— Потом идём дальше. До обители ещё неделя пути. Меньше, если повезёт с погодой.

Лия кивнула. Два дня в лесной избушке с раненым магом-еретиком. Звучало как сценарий для романтической комедии, если не считать отсутствия еды, комфорта и постоянной угрозы смерти.
«Ну что ж, — решила она. — Значит, обустраиваем быт».