Принцесса без короны

Глава 20: Ночной разговор, три попаданки и судьба мира

После того совета в келье прошло три дня. Три дня лихорадочной подготовки, бесконечных споров на тропах и тихих вечеров, когда Лия и Калеб сидели у очага в трапезной, грели руки о кружки с травяным чаем и молчали. Молчали о главном — о том, что ждёт впереди. О том, что магистр, оставшийся в обители под надзором Игнатии и Клыка, ждал ответа. О том, что время утекало сквозь пальцы, как горный песок.

Лия почти не спала. Слишком много мыслей роилось в голове. Отец Калеба — попаданец. Бабуля, которая знала его. Странные намёки, которые старая женщина бросала то тут, то там, не желая объяснять до конца. Чувство, что все нити сходятся в одной точке, но точка эта ускользала, стоило приблизиться.

На четвёртую ночь, когда обитель затихла и только ветер выл в трубах да Клык изредка ворчал во сне, в дверь Лии тихо постучали. Три коротких удара, пауза, ещё два.

Лия открыла. На пороге стояла Бабуля. В одной руке — неизменное вязание, в другой — зажжённый фонарь. Её глаза в свете огня казались молодыми, живыми, совсем не соответствующими морщинистому лицу.

— Одевайся, — сказала она шёпотом. — Пойдём. Поговорить надо.

Лия, не задавая вопросов, натянула тёплый плащ и выскользнула в коридор. Бабуля двинулась вперёд уверенно, как человек, знающий каждый камень в этой обители. Они прошли через трапезную, спустились в подвал, где пахло травами и сыростью, и оказались перед массивной дубовой дверью, которую Лия раньше не замечала.

— Подземная часовня, — пояснила Бабуля, отпирая тяжёлый засов. — Самое старое место в обители. Здесь даже стены помнят то, о чём лучше молчать.

Внутри было холодно, но сухо. Небольшое помещение с грубо высеченным алтарём, на котором стояла одна-единственная свеча. Бабуля зажгла её от своего фонаря, и тени заметались по стенам, выхватывая древние фрески с изображениями существ, которых Лия никогда не видела. Не люди, не эльфы. Что-то другое.

— Садись, — указала Бабуля на каменную скамью у стены. Сама устроилась напротив, отложила вязание (впервые за всё время окончательно) и уставилась на Лию с таким выражением, от которого у той мурашки побежали по коже.

— Сколько тебе лет, девочка? — спросила Бабуля вдруг.

— Двадцать семь, — ответила Лия, не понимая, к чему вопрос. — В смысле, в прошлой жизни было двадцать семь. Здесь… я не знаю. Телу Элианы, наверное, лет восемнадцать.

— Двадцать семь, — повторила Бабуля, и в её голосе прозвучала странная ностальгия. — Хороший возраст. Я в двадцать семь уже троих родила и одного мужа похоронила. А в этом мире мне было… ой, давно это было.

Лия насторожилась.
— В этом мире?

Бабуля усмехнулась, и в этой усмешке промелькнуло что-то молодое, озорное, совсем не старушечье.
— А ты думала, ты первая, кто сюда свалился, как снег на голову? Или вторая, после отца Калеба? — Она покачала головой. — Нет, милая. Мы с тобой — одного поля ягоды. Только я тут уже… — она задумалась, шевеля губами, — …шестьдесят три года. Если по-вашему считать. А по-здешнему — и не вспомню уже.

Лия почувствовала, как у неё отвисла челюсть.
— Вы… вы тоже? С Земли?
— А то, — кивнула Бабуля. — Из самой Москвы, между прочим. С Тверской. Работала в библиотеке имени Ленина, представляешь? Библиотекарем. Тишайшая профессия, никого не трогала, книжки выдавала. А потом — бац! — иду я как-то вечером домой, перехожу дорогу у метро «Охотный ряд», и вдруг — свет, вспышка, и я уже здесь. В лесу, голая, босая, и вокруг мужики с мечами бегают.

— Ни фига себе, — выдохнула Лия, чувствуя, как реальность вокруг неё медленно, но верно сходит с ума. — И давно это было?
— По-вашему — шестьдесят три года назад, — спокойно ответила Бабуля. — А по-здешнему — вообще не спрашивай. Я тут уже и замуж успела сходить (три раза), и детей нарожать (шестеро, правда, выжили только двое), и внуков понянчить (десять штук). А теперь вот сижу, вяжу носки и жду, когда судьба приведёт следующую.

Она посмотрела на Лию долгим, пронзительным взглядом.
— Я знала, что ты придёшь. Ещё когда отец Калеба здесь появился, я поняла: это не случайность. Двое за полвека — слишком много для совпадения. А когда он погиб, я ждала. Знала, что должен быть кто-то ещё. И вот ты.

Лия сидела, пытаясь переварить услышанное. Три попаданки. Она, отец Калеба, и эта старуха, которая, оказывается, её землячка, да ещё и с Тверской, мать его.
— А как вас зовут на самом деле? — спросила она, чувствуя, что это сейчас самое важное. Не политика, не магия, не война. А имя. Настоящее, земное имя человека, который сидит перед ней.

Бабуля улыбнулась — тепло, почти по-родственному.
— Ирина, — сказала она. — Ирина Петровна Соколова. Для своих — просто Ира. Только тут это имя уже никто не помнит. Шестьдесят три года, девочка. Шестьдесят три года я живу под чужим именем, с чужой судьбой, в чужом мире. И только сейчас, глядя на тебя, я снова чувствую, что я — это я.

У Лии защипало в глазах. Она пересела ближе и взяла старуху за руку. Рука была сухой, морщинистой, но тёплой и живой.
— Ирина Петровна, — сказала она, и имя прозвучало как пароль, как явка, как что-то невероятно родное. — А откуда вы знали, что отец Калеба — тоже оттуда?

— А он мне сам признался, — усмехнулась Ирина Петровна. — Представляешь, пришёл ко мне, как ты сейчас, ночью, и говорит: «Бабуля, а вы не из Москвы случайно?» Я чуть с лавки не упала. Оказалось, он из Питера, из самого центра. Ленинградец, по-ихнему. Инженер-электронщик на заводе работал. И тоже — шёл домой после смены, и на тебе — портал в средневековье.

— А как он в инквизиторы попал? — спросила Лия.
— А он умный был, — с гордостью сказала Ирина Петровна. — Понял, что в этом мире, чтобы выжить, надо быть или очень сильным, или очень хитрым, или очень нужным. Он выбрал нужность. Выучил все их языки, все законы, все ритуалы. Стал незаменимым. А потом встретил эльфийку, мать Калеба, и всё пошло прахом. — Она вздохнула. — Любовь, она, знаешь, любые планы рушит. И любые судьбы ломает. Или, наоборот, строит. Как посмотреть.