Принцесса Изабо и я

Глава 3

Всю дорогу я смотрела в окно и беспокоилась, что электричества действительно не будет. Деревня же. Гадюкино. Ну, и названьице! На ум лезла картина маслом: грязь, валяющиеся где попало в лужах свиньи с поросятами и эти самые гадюки, шипящие на каждом углу.

За КАДом жизни нет, это все знают.

Дорога убегала назад и вбок, вначале оживлённая трасса, затем скромнее, ещё скромнее, наконец, вовсе пошла грунтовка. Вдоль дороги тянулись линии электропередач, на старых, чёрных от времени, деревянных столбах в форме буквы Т. Иногда на этих столбах попадались гнёзда аистов…

Увидев первое такое гнездо, я обалдела. Пронзительно-синее небо, огромное гнездо и в нём – черно-белая птица, стоит на одной лапе. Птенцов или яйца не видно, у гнезда слишком высокие бортики. Но сам факт!

Впрочем, аисты скоро примелькались. Радовало, что линия электропередачи не заканчивалась, значит, в деревне не всё так плохо, как меня пугали. Электричество есть! А остальное не радовало ничуть. Вдобавок «буханка» свернула вообще в какой-то палеозой, неба из-за деревьев стало не видно совсем, и остановилась напротив деревянного забора.

Ну, как – забор. Колья, воткнутые в землю, и стянутые проволокой. На вершинах кольев сушились трёхлитровые банки и керамические горшки, висели пёстрые, связанные из полос ткани, коврики-половики.

Елки. Необъятные, седые, макушки где-то в космосе. Влажные запахи грибов и прелой хвои. Здоровый чёрный кошак на столбе у ворот, жмурит жёлтые глазищи и делает вид, что нежданные гости ему до лампочки. Кончик хвоста неожиданно белый и одно ухо белыми пятнами, а в остальном вполне себе ведьминский кот-бегемот. Мэйн-кун? А почему без кисточек на концах ушей тогда… Тьфу, что в голову лезет! Какая мне разница?!

Ворота – добротные, деревянные, с резным узором. Удивительно, зачем при таком хлипком заборе из тощих жердин такие мощные тяжёлые ворота? Что там за ними, бульдозер?

Ну, а дом…

Дом тоже оттуда. Из палеозоя.

Деревянный.

Не современный блок-хаус, а тот, древний, тёмный от времени, сруб с неожиданно современными стеклопакетами, правда, в деревянной же окантовке.

Папа стукнул в калитку, вырезанную прямо в левой створке ворот, специальной колотушкой. «Бум-м-м», – звук неожиданно отдался во всём теле неприятной вибрацией. Калитка со страшным скрипом подалась вовнутрь, приглашая входить. Первым, помявшись, пошёл папа, за ним мама. Не оглядываясь, будто уверены были: не сбегу.

Сбежать очень хотелось, но – куда? По просёлочной мы отмотали километров шесть, если не больше, а там ещё грунтовка, а за грунтовкой двуполосная по полям, по которой старый автобус раз в неделю если ходит, уже хорошо, и потом только оживлённая трасса. Кинуться за руль, угнать «буханку»? Вряд ли папа такой дурак, чтобы оставить в машине ключ. Он меня знает как облупленную. Делать нечего, вошла я в калитку.

И сразу поняла, отчего Наина Кирилловна нас не встречает!

Она стояла раком над клумбой и высаживала туда петуньи, а рядом прямо на земле завывала портативная колонка. «Раммштайн», лопни мои уши, «Раммштайн»!

Возмущению моему не было предела. Это моя тема! Это я хотела «Раммштайн» по утрам врубать, чтобы вся округа шугалась! Я же как думала? Увижу перед собой согбенную старушку в платочке, бесформенном балахоне до пят и калошах, какими же ещё могут быть деревенские бабки?!

Наина Кирилловна натянула на себя анилиново-зелёные, с фиолетовой полосой, фитнес-бриджи в облипку и такую же майку, на голове у неё сидела, козырьком назад, лихая кепка. Длинную толстую косу, чернущую, без единого седого волоса, она заткнула под пояс, пропустив под штаниной сбоку. Кончик косы, с дурацким зелёным бантиком болтался где-то на уровне колена.

Как Наина Кирилловна услышала наши шаги, я не знаю и не берусь даже гадать. Но она выключила колонку, разогнулась – легко, словно не проработала на клумбе полдня минимум (судя по количеству посаженных петуний, навскидку, штук семьдесят там уже в земле сидело).

Мне будто сунули в лицо зеркало: крупный длинный нос, смуглая кожа, изогнутые мощные брови (повесишься, пока выщиплешь до приемлемого размера!) и тёмная, болотная, зелень глаз. Вот только возраст, всё-таки, взял своё: гусиные лапки в уголках век, жёсткие складки у губ и суровый взгляд, от которого бетонные сваи сами забурятся в землю по самую маковку.

Она упёрла кулаки в бока и сказала вместо приветствия хрипловатым, но совсем не старческим голосом:

– А, блудная племянница. Явилась. Ну, пошли в дом, с дороги блинами угощу!

Я держалась позади родителей и помалкивала. Мне не нравилось здесь буквально всё. Всё было… было… было… Не могу сформулировать. Но всё оказалось совсем не таким, как я себе представляла. А ещё во мне зажглось странное ощущение, будто я здесь уже бывала когда-то. Будто именно здесь мой дом.

Не комната, оставшаяся в родительской просторной квартире, а дом. Весь бабушкин дом. Я украдкой коснулась ладонью деревянной стены. Она отозвалась теплом. И когда шагнула через порог, в лицо будто дунуло порывом горячего ветра с запахом полыни и мёда. Мама с папой ничего не заметили, а Наина Кирилловна резко обернулась и зыркнула на меня зелёным глазом так, что я споткнулась на ровном месте.

Блинчики оказались – язык проглотишь, пальцами закусишь. Огромная стопка, каждый блин смазан сливочным маслом, рядом с тарелкой – плошки со сметаной, жареным на шкварках луком, клубничным вареньем, сливовым вареньем и вареньем абрикосовым. Я безбожно обожралась, наплевав на талию. Ничего вкуснее за всю свою жизнь не ела!

При этом я не раз ловила на себе задумчивый зелёный взгляд хозяйки, и каждый раз тянуло по спине морозом. Неспроста она так смотрит. Но блинчики уничтожали ростки бдительности на корню. Я не могла устоять!

– Понятно, – подвела итог Наина Кирилловна. – Вас привело ко мне полное родительское фиаско в воспитании единственного потомка. Бывает.

– Вы всегда утверждали, что лопата излечивает любую дурь, Наина Кирилловна, – зашёл с козырей сказал папа.