Принцесса Изабо и я

Глава 4

Тут включилась мама и рассказала в подробностях, как именно я мотаю всем нервы. Преувеличила изрядно, но за мамой водится. Папа угрюмо молчал. Кажется, он пожалел, что приехал. И теперь продумывал, как бы отступить без существенных потерь.

Я подняла взгляд, стала рассматривать деревянный потолок. Да не потолок, а прямо крышу! С этими… стропилами, вот! Поперечными балками, или как их там правильно. Мрачновато, учитывая, что дереву сто лет, если не больше. Но так ничего… Уютненько…

Кого я утешаю! Склепка, ты в аду, попала в него ещё при жизни. Реветь хотелось, но реветь в моём возрасте уже как-то… И стыдно и бесполезно. Можно подумать, рёв заставит родителей забрать меня отсюда к трёпанным чертям обратно в город.

– Оставляйте, – разрешила хозяйка, прервав поток маминой многословности.

– Что? – поперхнулся папа. – И всё? Просто оставляйте и – всё?!

– А чего ты ещё хотел, Вырвиглазов? Что я потребую твоей крови? Так в ней вон, – кивок на меня, – этой самой твоей крови ровно половина; достаточно. Испортил породу, стервец лободырный. И откуда только взялся на мою голову…

– Тётя! – возмутилась мама. – Что ты говоришь!

– Что хочу, – отрезала та, – то и говорю. Оставляйте. По осени поглядим, что получится.

***

Родители уехали, а я осталась. Смотрела вслед, как уезжает, переваливаясь на колдобинах, папина «буханка», и такая меня злость одолела: ладно, с «Рамштайном» осечка вышла. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Эта Наина свет Кирилловна взвоет и сама отправит меня домй! Лишь бы глаза не видели.

– Пошли, – сказала мне Наина Кирилловна. – Утро вечера мудренее, утром решу, на что ты годишься. Можешь звать меня – баба Ная. Меня здесь все так зовут.

Кто – все? Где – здесь? Прямо от забора со всех сторон начинались махровые ёлки. От ворот уходила разбитая, заросшая травой, дорога, – бинго! – тоже пропадала в ёлках. А в колдобинах после дождей наверняка вода и грязь стоят так долго, что головастики заводятся.

Да, я помнила, что где-то здесь есть село Гадюкино с жителями. Но в какой именно стороне затруднилась бы показать!

***

Ранним утром в небеса вонзился дикий вопль:

– Я птицу счастья свою отпускаю на юг, теперь сама я пою, теперь сама летаю… аа-а! У – ага!

Я спросонья подорвалась на постели, свалилась на пол, кинулась к окну, – да что ж такое-то!

Баба Ная поставила колонку на бочку, бочку прислонила к стене дома, и занялась утренней зарядкой, которую вообще-то положено отдавать врагу. У меня под окном занялась! Другого места на всём огромном дворе не нашлось.

– Улыбайся, улыба-а-айся, – вопила колонка, – невесомости поверь и отдайся! Улыбайся!

Шесть утра! Твою мать! Я застонала, повалилась обратно на постель, нагребла на голову подушек и честно попыталась заснуть. Какое там! Самый вкусный, самый сладкий, самый замечательный утренний сон скончался в муках от дикой бабкиной песни.

Это вообще попса! Это с поганого МузТВ песни, где одну фигню сутками крутят! Баба Ная смотрит МузТВ?!

Я с дрожью вспомнила анилиново-зелёные шортики для фитнеса и заправленную в них косу.

Повернувшись в сотый раз, я поняла, что сон забрал полярный лис, и вылезла из постели. Кое-как пригладила ладонью торчащие вихры, натянула тунику и пошла вниз. Добрая хозяйка отвела мне место под самой крышей, в мансарде. Как ещё назвать маленькую клетушку с окном в крыше, и крышей наискось? Я не возражала, комната мне понравилась. С той только оговоркой, что в ней не убирались со времён царя Гороха.

Именно на уборку был истрачен весь вчерашний вечер и половина ночи. Станете спать в катастрофически захламленной комнате с устрашающего размера паутиной по всем углам, с окном, сквозь которое ничего не видно, настолько стекло замурзано, с полом, который не мыли со времён строительства египетских пирамид? Вот я тоже думаю, что не стали бы.

Я носила наверх воду вёдрами. Мыла, скребла, мыла, скребла, пока глаза на затылок не вылезли. Опрокинула ведро, когда доставала намотанной на швабру влажной тряпкой паутину с потолка. Помыла ещё и лестницу…

Мне выдали комплект постельного белья, и я с опаской развернула пакет: а ну как, лежало сто лет, и пахнет так же. Но нет, пахло травами, кажется, полынью, и чем-то ещё, цветочным, а ткань оказалась настолько белой, что от этой белизны резало взгляд… Ночная рубашка повеселила – со складками на груди, подол до самых пят, но я подумала и прихватила её с собой в душ. Душ, естественно, ждал меня на улице – деревянная будка с баком наверху, бак нагревался на солнце, и к вечеру вода в нём была вполне годной для мытья. Мыло пахло аптекарской ромашкой и календулой, но кусок явно не фабричного производства… Как будто его варили вручную. Может, баба Ная делала сама, может, купила у тех, кто умел делать. В белой ночной рубашке я пошлёпала из душа в дом и остановилась, подняла голову к светлой полосе неба между макушками обступивших дом елей.

Северные ночи в июне светлы и прозрачны, звёзд не видно, но одна всё-таки подмигивала мне. Яркая. Марс? Или Венера? Я не знала. А в кустах завели свою песню ночные насекомые, сверчки, что ли, – «спаааать пора, спааааать пора…»

Это было вчера. А сегодня, обалдев от музыкального сопровождения бабулиной гимнастики я сползла по лестнице вниз на манер давно разложившегося зомби: нещадно болела голова.

Вот если бы я сама проснулась да на пару часиков позже, другое совсем дело. Но меня убило и даже разложило всю на гниль и слизь это дебильное «Улыбайся!», по децибелам превосходящее рёв взлетающего самолёта. В шесть утра!

Внизу, на широком деревянном столе стоял накрытый завтрак. Пахло… одуряюще. Яичница. Сало с чесноком. Оладьи. Сметана. Травяной чай... Возле стола суетилось нечто мелкое, мне по пояс, раскладывало вилки и ложки, я подумала – пацан, может, баб-Наин внук. Потом этот, с позволения сказать, «мальчик» обернулся, и я увидела густую бородищу и болотный огонь в маленьких глазках под кустистыми бровями. Ойкнула, вцепилась в стену, чтобы не упасть.