Принцесса Изабо и я

Глава 19

Чтобы не видеть проклятую Изабо, я поплелась обратно на поле. Два ряда. Два! Взяла вилы, начала копать. Сначала бешено, потом помедленнее, потом язык на плечо свесивши. Чёртов ряд словно растянулся, будто резиновый. Я копала, копала, копала, копала, но не дошла даже до середины. Нет, не справиться мне до полуночи. Никак.

Я села прямо на разрытую землю, обняла черенок вил и заревела только что не в голос. За что мне это?!

– Пст, – раздалось от забора. – Склепа-а!

Я подскочила на месте от неожиданности. Де жа вю: чумазая мордашка младшего Ли Сеца за забором. Торопливо отёрла щёки, подошла. Мальчишка, довольно улыбаясь, зажимал под мышкой огромную потрёпанную книгу отменно старого вида.

– Чего тебе? – спросила я. – За клубнями пришёл? Щас целое ведро дам, у меня их вон сколько.

– Не успеваешь до полуночи? – оценил ситуацию мальчишка.

– Угу.

– Что Изабо?

– Любовные романы читает!

– Ага… слушай, ошибочка вышла, я тебе забыл подсказать. Ну, чтобы они без мозгов вставали.

– Ну, спасибо, – кивнула я, – удружил.

– Упокой, и подними заново, – предложил мальчишка. – Только уже без мозгов.

– С ума сошёл? Она же живая! Это убийство!

– Мёртвая она, сама, что ли, не видишь? Кости одни.

– Ты тупой, не понимаешь? – начала я злиться. – Она ходит, говорит, мыслит, значит, живая. Как я убью её?

– Ладно, я понял, понял: девчачьи сопли. Смотри лучше сюда.

С соплями он явно подражал отцу. Наподдать бы ему, но мальчишка как раз открыл книгу:

– Гляди!

На развороте обнаружился схематичный рисунок какого-то растения, и много букв с ятями и твёрдыми знаками.

– Передать книгу не могу, – с сожалением сказал юный Ли Сец. – Читай и запоминай так.

– Это что? – спросила я подозрительно.

– Это – про заклятие невыкапываемости. На картинке не топинамбур, а капуста. Кажется. Ой, да какая разница-то. Зачаровать на невыкапываемость или несобираемость, если это ягода, можно абсолютно любое растение. Так что заклятие универсальное.

– Откуда у тебя эта книга?

– В библиотеке папиной… взял…

– Спёр! – восхитилась я.

– Взял на время, – твёрдо заявил пацан. – Я – единственный наследник, а значит, это и моя библиотека тоже! И книги в ней все мои.

Я подумала, что Вам Ли Сец наверняка имеет на этот счёт своё мнение, отличное от сынулькиного.

– Тебе влетит, – предупредила я.

– Ой, подумаешь, в первый раз, что ли!– но ладонь мальчика непроизвольно огладила заднее место.

Вложил всё-таки ему папаня ума в задние ворота, догадалась я. За рэккена, кладбище и сломанную руку Чёрта Спиридоновича.

– Слушай, я сейчас за ручкой и блокнотом сбегаю…

– Это зачарованная книга, её невозможно переписывать, ты что! Так читай. И запоминай.

– Давай-ка я тебе сначала ведёрко топинамбура отгребу, – предложила я. – Вдруг удирать придётся?

У меня были сомнения, удастся ли передать ведро через забор, всё-таки у забора была какая-то защита, не зря незваные гости, Чёрт Спиридонович и Всемкин папаша ломились именно в ворота, и чтобы ещё я пригласила их. Но топинамбур прекрасно себе переехал на свободу. А я жадно впилась глазами в текст, повествующий о заклятии невыкапываемости.

Прочитать книгу вслух, видите ли, тоже было нельзя. Всё затем, чтобы не искажался смысл написанного: читать предлагалось только своими глазами, лично. Как будто можно было читать не своими глазами! А хотя… после рэккена и скелетихи, наверное, возможно всё.

… Еловая шишка, умело запущенная, треснула мальчишку прямо в лоб.

– Наина Кирилловна! – возмутился мальчишка. – За что?!

– Баба Ная! – поддержала я приятеля.

Она подошла, упёрла руки в бока, в глазах зажглась опасная колдовская зелень:

– Сгинь, негодящий.

– Ну, и подумаешь, – обиделся Всем Ли Сец.

Мальчик захлопнул книгу, свистом подозвал Светлячка, вскочил на костлявую спину мёртвой лошади единым слитным движением умелого всадника и скрылся среди деревьев.

В сиреневых вечерних сумерках стрекотали ночные насекомые: «Спа-а-ать пора, спа-а-ать пора»… Может быть, и пора. Только что-то не хочется.

– Всемка – хороший парень, – сказала баба Ная, пиная ногой земляной ком.

Ком от пинка рассыпался, из него выпал маленький, не доросший до нормального размера, клубень топинамбура.

– Хороший, – повторила она. – Только – потомственный некромант, сын потомственного некроманта же. Думаешь, Вамик плохим был в детстве?

Вамик. Я переварила детское имечко страшного хозяина агрохолдинга «Ешь отличное» и поёжилась.

– Такой же озорной да весёлый был. Любознательный, чёрные вихры во все стороны, везде нос совал, как это у мальчишек принято. А вырос, в наследство вступил, и вон, сама видела. Некромант! И пёс его знает, чем ещё пробавляется. Мертвечиной несёт от него. И ладно бы только кладбищем, странно было бы некроманту не благоухать кладбщием-то. Нет, здесь другое что-то… добегался, полагаю. Доигрался с чем-то, не очень для здоровья полезным. Как папаша его в своё время.

– А что с отцом Вам Ли Сеца случилось? – спросила я.

– Лопнул!– желчно рассмеялась баба Ная.

– Да ну, – не поверила я. – Сам лопнул?!

– Может, и не сам, может, помог кто. Но лопнул он от жадности, и Вамик, как с дипломом вернулся, той же дорожкой пошёл. Всё гребёт под себя, и ртом и задницей... лес ему мой, что кость поперёк горла, – свести хочет и под рапс распахать. Чёрта вот из столицы, из Зареченска, на службу выписал, Лысого…

– Столица Москва, какой ещё Зареченск…– сказала я, но не очень уверенно.

Магии у них тут ложкой ешь, рэккены, некроманты, у самой в комнате скелетиха. Может, столица как раз Зареченск…

– Зареченск-за-Дверью, – подтвердила мою догадку баба Ная. – Академия Волшбы там. И лезет оттуда учёная нечисть, спасу от них нет, и укорота на них нет, зае… мучили вконец.

Я оценила крепкое словцо, проглоченное бабой Наей. Академия Волшбы. Запомним!

– Молодёжь сманивают, образование, значит, для одарённых, то-сё. А возвращается после той Академии сплошь божедурье королобое с глазами стеклянными и без души, как вон Вамик вернулся. Никакого понимания! И Дверь бы закрыт, да стара уж стала, силёнки не те… и Стражи не дремлют…