Принцесса Изабо и я

Глава 21

Я проснулась посередине ночи, как будто толкнуло что-то. Изабо всё так же строчила, не поднимая головы, в полной темноте. На кринолине уже висела цветная юбка, теперь скелетиха работала над лифом. Она была так увлечена своей работой и мечтами о предстоящем свидании, что полностью проигнорировала меня. А я, сами понимаете, не навязывалась.

Я подошла к окну, увидела знакомый туман над топинамбурным полем, вздохнула. Завтра снова придётся копать…

Тело ощутимо ныло после ночных приключений на кладбище и дневной работы по собиранию проклятых клубней. Болели руки, болели ноги, хотелось упасть обратно и не вставать ни за что… Хороша же я буду утром в поле-то! Дай бог, если половину ряда выкопаю.

Чёртова Изабо! Не могла ещё немного покопать прежде, чем решила пойти на свидание!

А хотя сказала же мне баба Ная, что труд Изабо не засчитается.

Вся проблема в том, что подняла я себе на голову скелет с мозгами! А надо было – без мозгов! Как те, что без звука работали на агрохолдинг «Ешь отличное». Они ничем не отличались от тракторов или там бульдозеров, и было у них всего два состояния: копать или не копать. Но кто же знал!

Я села на подоконник, обхватила коленки руками и попыталась вспомнить зачарованную книгу, где рассказывалось о заклятии невыкапываемости/несобираемости применительно к капусте. К сожалению, видела я разворот страниц магической книги всего несколько минут. Конечно, не запомнила ничего. Есть люди с удивительной фотографической памятью, но увы, я не из их числа, хоть и являюсь внучатой племянницей ведьмы и, как выяснилось, по совместительству некромантом.

Интересно, передаются такие способности по наследству? Если да, то как именно? Почему в роду лесных ведьм оказалась некромантка? Папа же не такой, не говоря о маме. Дело не в них, решила я, дело в маминой матери, сестре Наины Кирилловны. С кем же она согрешила? Узнать бы!

А ещё Академия волновала. Прямо как в книжках! Баба Ная терпеть не могла Академию потому, что пожилой человек, лесная ведьма, из города – всё зло, все деревенские, кто по молодости не уехал от родных пасторалей, так считают. А вот бы поехать учиться! В Зареченск-за-Дверью. Ну и названьице у столицы, чего сразу Задверинском не назвали? А-а-а-а! Хочу, хочу, хочу в Академию Волшебства!

Может, Изабо ещё с собой взять?

– Слышь, Изабо, в Академию хочешь? – не удержалась я от вопроса.

– В какую Академию ещё?

– Волшебства!

– Можно, – согласилась скелетиха, не прерывая шитья. – Но сначала – свидание.

Похоже, она конкретно помешалась на своём свидании. Ну, пусть сходит, полезно будет обоим. А вдруг Чёрт Спиридонович влюбится? Свадьба, поцелуи. Первая брачная ночь…

Я ткнулась носом в сгиб локтя, чтобы снова не заржать в голос. Вот уж поистине, любовь зла – полюбишь не просто козла, а Чёрта!

***

За завтраком Изабо смела со стола всё, до чего дотянулась. Зеленоватый туманчик, заменявший ей кишки, надёжно скрывало яркое платье на кринолине. Надо отдать должное швейным талантам скелетихи – платье получилось на высоте. Прямо из сказки про принцесс: юбка колоколом, лиф с правильными выпуклостями, все эти ленточки-рюши-бантики. Если не брать во внимание идиотскую расцветку, то очень и очень.

Изабо закрыла тканью всё, что смогла. На руки натянула белые перчатки, на ноги – белые же чулочки, на голову сшила изумительную шляпку с пером, перо, правда, было петушиное, но всем велено было считать его павлиньим. Очень страдала от того, что ходит в шлёпках – нужны туфельки. Туфелек в необъятном баб-Наином сарае не нашлось, и скелетиха крепко задумалась над проблемой. Сшить обувь сама она, конечно же, не могла.

А вот на лицо набрасывать вуаль она отказалась принципиально. Я предложила ей сделать паранджу, вон в сарае сколько пустых мешков-то, но моё предложение с гневом отвергли. Красоту, заявила Изабо, надо всячески показывать народу и ею блистать, а не прятать за дурацкими мешками.

Да уж, красота. Раз увидишь, и получишь инфаркт. Череп с дырками и зубы. Вот зубы крепкие, белые, аж сияют, но всё остальное… Бр-р-р!

Подойдёт она такая к Лысому Чёрту: «А сейчас я дам тебе поцелуй…» А-а-а. Бедный Лысый. Впрочем, Чёрту Спиридоновичу я сочувствовала слабо.

Он мне не нравился.

– Бодипозитив,!– объявила Изабо, неправильно истолковав мои дёрганья (я не хотела ржать в голос и потому давила смех, не давая ему вырваться на свободу). – Надо проявлять толерантность к особенностям другого! Что ты как нецивилизованная совсем, Асклепия? Двадцатый век на пороге.

– Ты не другая, – заявила я, – ты – дохлая! И на пороге двадцать первый век.

– Мёртвая, – поправила она меня. – Я – мёртвая. А дохлая звучит слишком уж по-расистки. Думаешь, если ты носишь на себе лишние килограммы раздувшейся плоти, то тебе всё можно? Презирать мертвецов, относиться к ним с предубеждением, считать их людьми второго сорта? – скрипучий голос Изабо дрожал от праведной обиды. – А мы, между прочим, тоже чувствуем! Мыслим! Существуем! Испытываем и радость и боль. Мы, между прочим, тоже живые!

– Альтернативно живые, – хмыкнула я, не удержавшись от яда.

Но яд Изабо благополучно пропустила мимо ушей, а словосочетание «альтернативно живые» ей здорово понравилось. Я не придала значения, занятая жгучей проблемой невыкапываемого топинамбура, а зря, как вскоре оказалось.