Приручу вас!

Пролог

— А если затянуть ремень потуже, услышим сдавленный стон. Обожаю, когда он стонет, — говорит блондинка с самодовольной ухмылкой, затягивая на запястьях мужчины широкую кожаную ленту с острыми шипами внутри.

Мужчина действительно стонет. Глухо, натужно, с хрипом, будто каждое движение причиняет ему боль. Он почти не дергается — то ли привык, то ли боится. А я сжимаю пальцы до побелевших костяшек, чтобы не вцепиться в блондинку и не вытолкнуть её к чертям. Руки чешутся от желания ослабить ремни, освободить его, хотя понимаю — это глупо. Опасно.

Потому что я — не я. Вернее, тело на самом деле не мое. Вчера утром я проснулась не в своей постели, а в роскошной комнате, на шёлковых простынях, в теле незнакомой девушки. Молодой, гибкой, с длинными светлыми волосами и кожей без единого изъяна. Мне понадобилось немало времени, чтобы осознать, что это не сон. И ещё немного — чтобы понять, куда я попала.

Мир, где мужчины — не люди. Где их называют дарсеками, и обращаются с ними так, как у нас на Земле обращались бы с особо опасными животными. Только вот животным не приказывают ласково стонать на показательных уроках.

— Не отвлекаемся, дамочки, — раздаётся голос преподавательницы. У неё короткие серебристые волосы и плётка в руке, которой она постукивает по сапогу. — Уже завтра каждая из вас получит первого дарсека в пользование. Нужно хорошо понимать, что делать, чтобы он был послушным. Эти особи бывают очень опасны, хоть мы и умеем их контролировать.

"Особями" она называет мужчин. Людей. Таких же, как я… только теперь противоположного вида?

— Вам повезёт, если достанутся дарсеки из питомника. Они хоть и не идеальны, но предсказуемы. А вот некоторым могут достаться и дикие, — в голосе преподавательницы появляется особый оттенок, почти восхищение. — Это уже подарок для опытных ласс. Вам же, зелёным, я бы не рекомендовала пытаться с ними справиться. Лучше оттренируйте свои навыки на вырощенных в питомнике, а потом, если осмелитесь, воспитывайте диких.

Воспитывайте. Как щенков?

Я заставляю себя не морщиться. Не выделяться. Не показывать, насколько меня тошнит от происходящего. Мой взгляд невольно снова падает на мужчину. Молодой. Красивый. На запястьях — следы от старых ремней. На теле — рваные полосы, будто от кнута. Он не смотрит ни на одну из нас. Его взгляд уходит в сторону, туда, где нет женщин.

— А теперь вы, — оборачивается преподавательница ко мне. — Попробуйте.

Что?

— Я сказала, попробуйте. Дарсек ждёт.

Он поднимает на меня глаза. Серые. Усталые. Безмолвный вопрос в них такой же явный, как и страх.

Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как колени подкашиваются. Всё во мне кричит — не трогай его. Но я уже в этом мире. В этом теле. И если я откажусь — они решат, что со мной что-то не так.

А если догадаются, что я не из этого мира… мне может достаться не дарсек, а пытка.

Нам уже читали лекцию о иномирянках — редких случаях, когда чужачки залетают в этот мир, как выразилась преподавательница. Всегда со своими телами, со своими взглядами и дикостью. Такие сразу выделяются: не понимают, как себя вести, не уважают иерархию, начинают защищать дарсеков, как будто это люди. А потом плачут. Кричат. Восстают. Не очень долго — их либо отправляют в тюрьмы, либо на каторгу, где они быстро умирают. Чтобы не распространяли заразу.

К счастью для местных — залетает не больше пяти за сотню лет. К несчастью для меня — я не только залетела, но и очутилась в чужом теле. И если хоть кто-то это заподозрит… мне конец.

— Ну? — голос лассы звучит уже раздражённо. — С такой нерешительностью ты можешь лишиться дарсека ещё на год. Если не готова, уступим место более решительной.

Я молчу. Вцепилась в рукоятку плётки так, будто она меня держит, а не наоборот.

— Если тебе не нравится плеть, — с лёгкой усмешкой добавляет она, — можешь выбрать другой инструмент. У нас богатый выбор.

Я поворачиваюсь. За спиной — длинный стол, заставленный пугающей аккуратностью. На бархатной ткани, как ювелирные украшения, разложены предметы, от одного вида которых мороз идёт по коже.

Тонкие палочки с зазубренными наконечниками. Полоски кожи, плети разной длины, перчатки с металлическими кольцами на пальцах. Щипцы, иглы, даже… зажимы. Всё это выглядит как инвентарь пыток, но здесь их называют иначе — арсенал для дрессуры.

— Быстрее, — говорит ласса, скрестив руки. — Дарсеки не любят ждать. Они быстро теряют страх. Или ты хочешь, чтобы твой первый был непослушным?

Я снова смотрю на мужчину. Он по-прежнему молчит. Но его тело напряжено. Он ждёт боли. Привык к ней. Принимает её заранее.

И мне хочется закричать.

Я не хочу этого. Я не хочу быть одной из них.

Мне двадцать три. В моём мире меня звали Зоя. Здесь — Зойлин. Точнее, её так звали. Девушку, чьё тело теперь моё.

До вчерашнего утра я была обычной. Работала ветеринаром. Спасала бездомных животных. Лечила тех, кого любили. Я знала, как обращаться с болью. Я умела облегчать страдание.

А теперь… я должна причинять его.

— Отойди, — раздражённо бросает ласса и, не дождавшись моей реакции, жестом отгоняет меня в сторону. — Пусть покажет кто-то, у кого хватает смелости.