Пришибла, полюбила, воскресила

16

Велдрамор фон Ла́круа

Только-только моё тело снова обрело привычный облик — кости выпрямились, кожа натянулась на них, и я наконец мог снова вдохнуть полной грудью, — как мой слух уловил тихий, едва различимый шорох. Необычный, чужеродный. Не звук старых стен, не дыхание спящей женщины, а что-то иное, скользящее, словно шёлк по камню.

Я уже был в покоях Биатрис, когда пролетал её покои чтоб пройти в свои. Она спала так крепко, что не услышала бы и грома. Я подошёл ближе — её лицо, спокойное, детское в безмятежности сна, пробудило во мне странную мягкость. Но тревога в ушах нарастала, будто кто-то невидимый скребся по границе тишины.

Я шагнул к двери и приоткрыл её. В тот же миг сердце ударило в рёбра. У её постели стояла тёмная фигура, в чёрном плаще, вытянувшая руку с клинком. Она словно застыла, готовая нанести удар.

— Не смей, — вырвалось у меня хрипло.

Фигура обернулась. Мгновение — и передо мной уже не человек, а чёрная мышь, что с диким визгом заметалась по комнате.

Я рванулся вперёд. Ловчее, быстрее — я перехватил её на лету, прежде чем она успела выскользнуть в окно, откуда, вероятно, и проникла внутрь. Она вырывалась, царапала лапками, но я сжал крепче.

— Попалась, — процедил я.

И в ту же секунду заметил: это не просто мышь. Магия, чужая, насыщенная силой. Стоило позвать стражу и надеть кандалы, как передо мной предстала женщина — бледная, прекрасная, с холодной гордостью в чертах лица.

Арамис. Герцогиня.

Моё дыхание перехватило. Что за дьявол?.. Её отцовское герцогство — далеко, путь туда заняла бы неделю. Как она оказалась здесь, в моём замке, и зачем целилась кинжалом в Биатрис?

Я глянул на дрожащую девушку и только крепче сжал зубы.

Я шагал по коридору быстрым шагом, едва сдерживая раздражение. Вены на висках пульсировали. После ночного нападения я не имел права медлить. Арамис. Герцогиня. Дочь могущественного рода — и в то же время ночная убийца, проникшая в мои стены.

В темницу её нельзя — не позволял её титул, а также то, что любая ошибка в обращении с ней могла стоить мне войны. Поэтому её заперли в гостевых покоях, под усиленной стражей. Но я знал: слишком умна, слишком упряма, чтобы добровольно раскрыть хоть слово.

Я вошёл внутрь.

Она сидела на кресле, гордо выпрямившись, руки сложены на коленях. Красавица — слишком правильная, холодная красота, в которой не было тепла. В её глазах полыхала ненависть, почти осязаемая. И молчание. Ни одного слова. Только этот взгляд, острый, как кинжал.

— Сколько так будешь сидеть? — спросил я, пытаясь пробить её ледяную маску. — Думаешь, что твой титул защитит тебя от моих вопросов?

Она лишь усмехнулась уголком губ. И снова молчание.

Я сделал шаг ближе, опёрся на стол, глядя прямо в её глаза.

— Хорошо. Раз ты решила играть в эту игру… Приведите артефакт правды, женский.

Велел это громко, так, чтобы услышали стоящие за дверью стражи. Сердце у меня колотилось, но голос был спокоен и твёрд.

Я заметил, как в глазах Арамис впервые мелькнула тень. Она знала, что это значит. Артефакт женской правды — древний реликт, что действует только на женщин: заставляет говорить то, что скрываешь, или хотя бы выдавать правду жестами и выражением лица.

— Ты серьёзно? — наконец заговорила она, её голос был низким, сдержанным, но дрогнул едва заметно. — На мне? На дочери герцога?

— На убийце, что пыталась воткнуть кинжал в мою будущую невесту, — резко ответил я. — Твой титул здесь не щит.

Она сжала губы, но больше не усмехалась.

Дверь отворилась, и двое стражей внесли артефакт. На бархатной подушке покоился изящный гребень — серебряный, с тончайшей резьбой в виде переплетающихся лоз и роз. Камни в его зубцах мерцали мягким светом, будто внутри них горели крошечные угли. На первый взгляд — женская безделушка, украшение для знатной дамы. Но я знал цену этой вещице. Артефакт правды.

Я взял гребень в руки. Он был холоден, почти ледяной, словно лежал не на подушке, а в снегу. Повернулся к Арамис.

Она напряглась, взгляд стал настороженным. Я видел, как по её лицу пробежала тень — редкая эмоция, которую она пыталась скрыть.

— Даже не думай, — процедила она сквозь зубы, откинувшись на спинку кресла.

— Ты не оставила мне выбора, — ответил я, обходя её и вставая позади.

Она начала вертеться, стараясь выскользнуть из-под моей руки, но ремни крепко удерживали её к креслу. Её движения были резкими, почти отчаянными, и только выдавали, что страх всё-таки коснулся её холодного сердца.

— Это унижение… — прошипела она, отворачивая голову.

— Это справедливость, — я наклонился ближе и почти шепнул ей в ухо. — Ты сама выбрала путь убийцы.

Она снова дёрнулась, но тщетно. И тогда я решительно поднял гребень и провёл им по её волосам, вплетая зубцы в полусобранные локоны.

Мгновение — и воздух вокруг словно задрожал. Камни на гребне вспыхнули ярче, тонкий серебряный звон пронзил тишину.

Арамис замерла.

Я обошёл кресло и встал перед Арамис. Её глаза уже не могли скрыть того, что творилось внутри. Артефакт правды действовал — холодный блеск её взгляда сменился внезапным, резким расширением зрачков. Она прикусила губу, пытаясь сдержать слова, но всё же сорвалось:

— Ты?.. Ты почему остался жив? — её голос дрогнул. — После зелья ты должен был умереть.

Я нахмурился, не сразу понимая смысл.

— Что ты несёшь? Какое зелье?

Она усмехнулась, но усмешка вышла болезненной, как будто её вырвали клещами.

— Ах да… ты и правда не понял. — Её лицо скривилось в искажении ненависти. — Твоя прихвостка готовила его собственными руками, я сама видела.

Сердце кольнуло неприятным предчувствием. Биатрис… Я шагнул ближе, схватив Арамис за подбородок, заставляя смотреть прямо в мои глаза.

— Откуда ты знаешь о зелье? — спросил жёстко.

Она рассмеялась коротко, почти безумно, и выплюнула слова, будто оскорбления: