Пришвин на Луне

Пришвин на Луне

Боюсь, когда я говорю, что сегодня было удивительное утро, мне уже никто не верит. Но именно сегодня – особый случай, к которому я давно готовился. Вот и сейчас я стою и волнуюсь.

Начнём с того, что у меня с собой нет ни термоса с чаем, ни охотничьей колбасы. И сухофруктов тоже нет. Вы представляете, всё настолько необычно, что я даже свою родную двустволку и патронташ с собой не беру на эту прогулку.

Но, знаете, гулять – это для человека всё-таки важно. Я этой привычке никогда не изменял, и сегодня не буду, несмотря на косые взгляды моих друзей.

Если быть точным, то как раз-таки чай и небольшой перекус я с собой всё-таки беру – эта привычка у меня выработалась годами. Вздохнув, я надеваю скафандр, а мой перекус – во встроенных тюбиках. Захожу в серо-жёлтый металлический тамбур, который отделяет привычный нам воздушный образ жизни от лунного вакуума. Жду разгерметизации и выхожу на улицу.

Волнуюсь так, будто бы сегодня я попал на Байкал, а статью о его прекрасной природе мне сдавать нужно уже в обед.

Здесь совсем нет тяжёлой поступи ботинок, как это было на Земле. Я подпрыгиваю на месте и едва ли не зависаю в прыжке – настолько здесь лёгкая гравитация. Луна словно какое-то время думает о том, не отпустить ли меня домой, на Землю, а потом неохотно возвращает в свои объятья. Зато вещевой рюкзак почти не оттягивает спину. Сейчас в нём – воздушная смесь в стальных баллонах, а не тушёнка.

Я ступаю по земле… По реголиту. И сначала мне кажется, что это – просто безжизненное нагромождение осколков метеоритов и расплавленного базальта. Однако в свете подшлемных светодиодных фонарей мне удаётся разглядеть нечто более богатое, чем я мог когда-либо увидеть дома.

Опускаюсь на одно колено и провожу рукой по лунной пыли – и там остаётся след. И этот след здесь просуществует тысячелетия нетронутым. Я думаю о том, что его никогда не заметёт ветром в безвоздушном пространстве.

Серый песок не липнет к моей ладони в герметичной перчатке, как прилипла бы подзолистая почва в лесу. Песок практически моментально осыпается с ладони вниз. Он податлив и лёгок – словно в сухой калмыцкой степи.

Здесь нет запахов – только чистый воздух из баллонов. Я не чувствую лесной влаги, запаха кивсяков, прелой травы и горячей хвои. Но должен же лунный грунт чем-то пахнуть! Я достаю контейнер и складываю в него образцы породы. Я их возьму с собой не столько для того, чтобы щегольнуть перед космонавтами, сколько для того, чтобы самому, уже там, где есть воздух, вдохнуть этот аромат.

Если здесь нет луговой травы, лесного торфа и вековых дубов, то что же остаётся? В чём же суть чистой земли, почти такой же, на которой мы живём?

Боюсь только, что нюхать придётся тщательно: это чистые сухие минералы, и скорее всего у них будет запах как от старой монеты. Но даже эти едва различимые интонации скального запаха манят так же сильно, как смоленские сосны.

Конечно же, я тоскую по дому, по семье. По смоленским болотам, по подмосковным лесам. Там каждая тропинка живёт своей жизнью, видоизменяясь с каждой неделей. Если всмотреться внимательно – то изменяется до неузнаваемости. А здесь всё, каждый штрих остаётся в вечности.

Чуть поодаль я вижу вертикальные выросты – то ли кристаллы, то ли замёрзшие газы. Они совсем похожи на грибы: точно так же спрятались за бортом кратера, словно за травянистым пригорком. Но это камень! И мне остаётся просто поклониться ему, как будто это настоящий земной боровик.

И всё-таки утро приближается. Здесь я не вижу рассвета, не вижу зари. Вместо них ко мне движется терминатор – граница между светом и тьмой, между ночью и днём. Резкая и короткая, словно мгновение между выдохом и вдохом, которое и называется нашей короткой жизнью.

Яркая полоса надвигается на меня неотвратимо, словно ястреб, пикирующий на осеннее поле за добычей. Я опускаю затемнённый визор и выключаю подшлемные фонари. Я замираю. Это – то самое невероятное мгновение.

И я всё-таки отбрасываю тень! Хотя атмосферы и нет, я ловлю на своём скафандре тот самый отражённый свет. Лунный свет! Которым мы все любуемся каждую ночь, словно телом тайной любовницы. Это длится всего мгновение – как и подобает настоящей интриге.

Вот и наступил день! Здесь не поют птицы, здесь не распускаются утренние цветы. Но я всё равно чувствую это поразительное преображение, это утреннее волшебство, которое там, на моей родной Земле, будит птиц и зверей.

Рация зовёт обратно. Наверное, у меня заканчивается воздух, а значит, пора возвращаться. Я остаюсь буквально на половину мгновения, чтобы ещё раз насладиться этой чарующей неземной красотой.

И вот я оборачиваюсь и будто бы не узнаю дорогу. Мрачная лунная станция сейчас расцвела словно весенняя берёзовая роща. Она впервые за две недели освещена солнечным светом. Антенна передатчика вспыхивает от ярких лучей, словно рыжий сосновый ствол после апрельского дождя.

Я разглядываю горный пейзаж. Эти скалы – они словно карельские, но только лунные. Дома я возьму телескоп и обязательно рассмотрю эти места со стороны. Они будут едва видны, но я буду твёрдо знать, что здесь остался след от моей руки, следы моего скафандра, и они останутся вечным напоминанием об этом удивительном утре.