Приснись мне на всю жизнь

Хозяйка таверны

***

На самом краю старого леса, там, где разбитый тракт делал крутой поворот к городу, стоял дом. Снаружи мир был суров и небезопасен — здесь не водилось сказочных чудовищ из детских страшилок, но в этих краях они были и не нужны. Самыми страшными тварями здесь были люди. Но окна первого этажа таверны неизменно светились теплым, манящим светом. Это было место, где путник мог согреться у массивного очага и отведать лучшего жаркого в этих краях. Слава о ее стряпне шла впереди нее, и многие спешили остановиться здесь перед шумным городом.

А на втором этаже прятался ее личный, закрытый мир. Спальня с тяжелыми деревянными ставнями, уютная гостиная, где пахло сушеными травами, и библиотека, чьи полки ломились от книг. Она жила здесь ровно год. А то, что было до этого... скрывал густой, непроницаемый туман. Она не помнила ни своего имени, ни того, как оказалась в этом чуждом ей мире.

Когда она спускалась к гостям — подать еду или протереть один из четырех дубовых столов, — посетители невольно замолкали. Простой люд — торговцы, ремесленники, возничие — не терял от нее голову. Нет. Они скорее ее не понимали. И от этого непонимания инстинктивно опасались, держась на почтительном расстоянии.

Она была для них слишком... другой. Слишком необычной для хозяйки придорожного трактира.

Густые темные волосы ложились на плечи мягкими, тяжелыми волнами. На ней было платье глубокого, благородного изумрудного цвета — ткань плавно и мягко облегала фигуру, подчеркивая женственные изгибы, а в вырезе деликатно белело тончайшее кружево сорочки. Эта сдержанная, но невероятно манкая элегантность сбивала с толку грубых мужиков.

Но больше всего их смущал ее взгляд. Большие серо-зеленые глаза смотрели на этот жестокий мир спокойно, вдумчиво и немного отстраненно — так смотрит человек, который пытается разгадать сложную головоломку. В ее плавных движениях и тихом голосе не было ни заискивания трактирщицы, ни грубости местной бабы. В ней чувствовалась скрытая порода и тайна, к которой простолюдины боялись даже прикоснуться. Они молча ели свою невероятно вкусную похлебку, бросали на нее короткие, настороженные, но завороженные взгляды и спешили по своим делам.

***

Поскольку сама она не помнила своего имени и никогда не представлялась, местные завсегдатаи стали называть ее Элиной. В этом мягком, перекатывающемся на языке имени было что-то неуловимо нездешнее, как и в ней самой.

Многие в округе поражались ее безрассудной храбрости. Жить одной на отшибе, на границе Темного леса? В мире, где закон писался сталью, где всем управляла грубая сила и где всегда был прав тот, кто сильнее? Для одинокой женщины это было равносильно самоубийству. Но никто не смел ее тронуть. Возможно, их останавливал этот самый ее отстраненный, серо-зеленый взгляд, в котором не было привычного животного страха жертвы.

Люди не понимали, что ее смелость была не от отваги воина, а от странного оцепенения. Для Элины этот мир был соткан из парадоксов: он был пугающе осязаемым — с жаром очага, запахом свежего хлеба и тяжестью дубовых столешниц, — но одновременно ощущался как затянувшийся, глубокий сон. Она жила с постоянным, фоновым чувством иллюзорности происходящего. Ей казалось, что стоит только сильно зажмуриться, встряхнуть головой, и она проснется. Вернется туда, где ее настоящий дом, в жизнь, которую она забыла. Эта вера в то, что всё вокруг — лишь реалистичное сновидение, и служила ей непробиваемой броней.

Но в тот день всё изменилось.

Утро началось как обычно: Элина спустилась вниз, поправила тяжелые складки изумрудного платья, растопила очаг. И вдруг... Ткань реальности вокруг нее словно натянулась до предела. Воздух зазвенел, как перетянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

Чувство спасительного сна внезапно испарилось, обрушив на нее всю тяжесть настоящего момента. Это было похоже на то, как лунатик, безмятежно идущий по карнизу, вдруг распахивает глаза и с леденящим ужасом осознает: он стоит на самом краю крыши. Под ногами — бездна, дует холодный ветер, и одно неверное движение означает смерть.

Элина судорожно вдохнула, схватившись тонкими пальцами за край стола. Иллюзия неуязвимости рухнула. Жестокий мир, в котором правил закон силы, вдруг оскалился и посмотрел ей прямо в глаза. Ей стало невыносимо, до дрожи страшно.

Впервые за весь этот год, проведенный в таверне, она смотрела на тяжелую входную дверь не со спокойным равнодушием, а с замиранием сердца. В этот день, кутаясь в свое платье как в щит, она остро, до боли в груди захотела, чтобы у нее была защита. Чтобы появился кто-то, способный встать между ней и этим проснувшимся, опасным миром.

***

В этот день таверна гудела, как растревоженный улей. Обычный тихий люд растворился, уступив место тем, кто делал этот мир опасным. По тракту шли военные. Наемники, солдаты удачи, чьи плащи пахли дорожной пылью, а от сапог исходил тяжелый запах кожи и железа.

С их появлением атмосфера в зале неуловимо изменилась. Воздух стал тяжелым. Эти люди, привыкшие брать силой то, что им приглянулось, не опускали глаз перед загадочностью Элины. Их взгляды скользили по ее изумрудному платью, задерживались на белом кружеве сорочки, на тяжелых волнах темных волос. В этих взглядах не было трепета простолюдинов — в них читалась холодная, хищная оценка. Они видели красивую, одинокую женщину на краю леса. Без охраны. Без покровителя.

Элина физически ощущала, как истончается ее безопасность. Сердце билось где-то в горле, ладони стали ледяными.

И тут дверь распахнулась снова.

Он вошел тихо, но так, что несколько военных у входа инстинктивно подались в стороны, освобождая дорогу. Высокий, затянутый в черную матовую кожу, перехваченную ремнями с тускло поблескивающими металлическими пластинами. На его бедре тяжело покоился длинный меч.

Не глядя ни на кого в зале, он уверенным, неслышным шагом пересек комнату и сел за самый ближний к стойке стол — туда, где находилась территория Элины.

Она как раз протирала деревянную поверхность, когда почувствовала это. Тяжелый, почти осязаемый удар чужого внимания.

Она вскинула свои большие серо-зеленые глаза и встретилась с его взглядом. Он смотрел на нее в упор. Не отрываясь.

В ту же секунду психика Элины, не выдержав напряжения этого дня, совершила привычный спасительный кульбит. Страх вдруг отступил куда-то на задний план, звуки таверны приглушились. Между ней и мужчиной в черном словно опустилось толстое, невидимое стекло. Она снова стала «зрителем из партера», наблюдающим за происходящим со стороны, из безопасной темноты зрительного зала.

Ее руки продолжали автоматически и грациозно протирать стойку, лицо сохраняло спокойное, аристократичное выражение, но внутри она замерла, изучая его из-за своего стеклянного щита.

Его взгляд не был похож на взгляды остальных наемников. В нем не было липкой пошлости, сальных ухмылок или мысленного раздевания. Это был совершенно другой интерес. Явно мужской, глубокий, собственнический и пугающе внимательный. Он смотрел на нее так, словно пытался прочитать закрытую книгу. Словно она была не просто трактирщицей, а самой важной загадкой, которую он намеревался разгадать.

Мужчина откинулся на спинку тяжелого дубового стула, скрестил руки на груди в черной коже и продолжал молча, пристально сверлить ее глазами, игнорируя шум вокруг.