Пристанище

Пристанище

Мама-кошка стряхнула пепел с сигареты в жестяную банку из-под кофе, устало вздохнула. Со стороны садов несло дымом и гарью. Ночью туда пробрался чужак со спичками и бензином, щедро облил деревья и теперь они трещали от боли, погибая и жалобно прощаясь с нами.

— Сгорели часовенки, наверное, — прошептала мама-кошка.

В глазах у нее застыла горькая грусть, руки дрожали, дрожали и губы. Она изо всех сил старалась не заплакать, вытирала чумазое остроскулое лицо рукавом грязной толстовки, прятала взгляд, чтобы мы, такие же расстроенные, огорченные, зареванные не печалились еще больше. Задорным оранжевым пламенем слизнуло хризантемы, распотрошило пышно цветущие гортензии, стерло высокую траву. Стенала глициния, лепестки превратились в пепел, рассыпались прахом на выжженной земле.

— Пойдемте, скоро утихнет, — мама-кошка потушила окурок, шмыгнула носом и встала.

Кобу, которого выдавала трясущаяся нижняя губа, сначала всхлипнул, а затем спрятал лицо в ладонях и заплакал навзрыд. Ему тяжело давалось привыкание к новому месту жительства, и единственной отдушиной были сады. Он мог улизнуть туда, чтобы обхватить руками яблоню — напоминание о родном доме, простоять так какое-то время и становилось легче. Кобу ласково ворковал с часовенками, рассказывал о своих тягостях и душевных терзаниях, о тоске по родному дому, об извилистой речке и рыжей собаке, имя которой он позабыл, но помнил, что собака встречала его из школы каждый день, виляла хвостом, клала передние лапы ему на плечи. Кобу поднял на меня покрасневшие глаза, заметив, что я за ним наблюдал, сердито и смешно фыркнул, отвернулся.

— Ну, ну, — мама кошка присела возле мальчишки на корточки.

— Как же мы без часовенок? — просипел севшим голосом Кобу, слегка успокоившись от тихого голоса.

Я заерзал на месте. Часовенки. Маленькие домики с табличками, предназначение которых оставалось для меня загадкой.

Мама-кошка погладила Кобу по голове, пообещала и новые часовенки, и вообще что угодно. Мальчишка согласно кивнул, издал еще один всхлип, взялся за протянутую руку и неуклюже поднялся на ноги. Кривенький, скукоженный, с небольшим горбом на спине. Практически у всех Кобу вызывал отвращение, правда, дразнить открыто никто не осмеливался. Мне его было немного жалко, правда, жалость улетучивалась, когда я видел, как усердно трудился мальчонка, вкладывая в сотню раз больше усилий, ведь прочим не требовалось так стараться. Складные да ладные, шустрые и ловкие, они свысока смотрели на горбуна, шептались, хихикали, только Кобу не обижался, не слишком понимая, что над ним посмеивались из-за внешности. В первые дни, когда я попал сюда, я наблюдал, как мальчишка приставал ко всем, хвастаясь рыжей собакой. Она непременно его дождется и встретит у крыльца, как встречала всегда. Оближет горячим языком лицо, зальется радостным лаем.

— Дурак совсем, — покачала тогда головой Ая, щуплая девочка с веснушчатым лицом и темной отметиной на шее. — Какое нам дело до твоей собаки?

— Все любят собак, — наивно ответил Кобу, широко улыбаясь и обнажая неровные зубы.

— Как ее зовут? — вклинился я, пытаясь прибиться к диалогу.

И мальчонка замер, силясь вспомнить имя любимицы. Я видел, как вихрь мыслей метался в голове, как Кобу в ужасе таращил глаза. Думалось мне, что и своего настоящего имени он тоже не помнил. Мама-кошка раздала нам новые, на время. Вдруг потом что-нибудь всплыло бы в памяти.

— Как ее зовут? — повторял Кобу перед сном, зарываясь в спальный мешок и обнимая подушку.

— Давай переберем клички? — предлагал я.

Наши мешки соседствовали и приходилось придумывать что-то, лишь бы он успокоился и заснул.

— У нее имя, а не кличка, — твердо заявлял мальчишка, накрывался одеялом с головой.

Я кивал самому себе, переворачивался на спину.

Вдалеке, за створками окон спальни, разрывались салюты, тарахтели машины, гудели пароходы. Ночь разрезал пополам гудок поезда, и я, успевший задремать, крупно вздрагивал, словно на меня обрушивался топор, со свистом рассекший густой, спертый воздух. В мерцающем тумане змеились следы огней поезда, железная дорога уносилась далеко-далеко, устремляясь ввысь к холмам. Я представлял, как полка баюкала в пути, как сменялись станции за грязным окном, как стучали колеса и в такт их стуку тряслась бутылка воды на столике. Погружался в вязкую дремоту и картинки горели под веками яркими, но неприятными снами.

Там был Ичи, торговавший веществами и сам плотно подсевший на них до такой степени, что в углах комнат ему начинали мерещиться длинные существа, подпиравшие макушкой потолок. Я знал имя, но не имел никакого понятия кто такой Ичи.

Была там и бедно обставленная квартира со сквозняками и горящими конфорками в утреннем сумраке. Пока чайник заходился в свисте, в чашку торопливо бросали сахар и растворимый кофе, и затем крутой кипяток смешивал их в себе. Электричка, набитая до отказа тенями. Тени бормотали о невозможности покинуть вагоны, о том, что станции их давно остались позади, а электричка никогда не останавливалась и возвращалась назад. Я надевал наушники, включал громкость на полную, лишь бы не слушать их голоса.

Был там хоспис, была исхудавшая рука, покрытая расплывшимися старческими пятнами. Рука сжимала мою ладонь в последний раз, едкий запах лекарств забирался, казалось, под самую кожу. Пальцы расслаблялись и кто-то начинал кричать.

Я вздрагивал второй раз за ночь, с трудом разлеплял веки и видел, что темнота клубилась в углах спальни, расщепляясь на собак и кошек. Одна из собак, удивительно похожая по описанию на рыжую собаку Кобу, пересекала дощатый пол и таяла, едва ступив за порог, в последний момент обернувшись трехцветной кошкой. В такие моменты казалось, будто мне привиделись сны всех остальных спящих. То ли спящих лишь в нашей общей спальне, то ли сны всего человечества.

Кобу скулил, ворочаясь в мешке, я брал его за узловатые пальцы, поглаживал по тыльной стороне ладони и он успокаивался. Я попал в пристанище не так давно и, по сути, Кобу стал единственным, с кем мне удалось подружиться. Да и чего греха таить, единственный с кем приятно было общаться.