Присвоенная, или Невеста поневоле

Глава 3.3

Коридор за пределами спальни оказался самым обычным. Пустым. Воздух здесь пах старым деревом, будто этим доскам и балкам уже не один век. Всё те же деревянные балки пересекали потолок и стены, тёмные прожилки шли по ним, как вены, а в щелях тихо шептал сквозняк — слышно едва-едва, как дыхание спящего дома. Больше и не было ничего. Даже светильников. Только другие двери. Закрытые, глухие, с потускневшей латунью на ручках. В конце узкого пространства высилось витражное окно во всю стену, и разноцветные стеклянные фрагменты пропускали солнечный свет так скупо, будто экономили его, но этого хватало, чтобы тусклые полосы света легли на пол и сделали коридор похожим на клавиши огромного старого инструмента. Пол под босыми ступнями по-прежнему ощущался очень холодным, каменная стужа поднималась вверх по ногам тонкой болью, но едва ли меня это сейчас волновало. Я торопливо, почти не моргая, скользнула взглядом по дверям. Все одинаковые. Решила не заглядывать за них. Поторопилась найти лестницу, по которой я могла бы спуститься вниз.

Нашла быстро. Деревянные ступени уходили в полумрак, пахли тем же воском и чем-то хвойным, перила были гладкие, отполированные на совесть. Оглянувшись назад, удостоверилась в том, что коридор был по-прежнему пуст, а дверь в покинутую мной спальню всё ещё надёжно заперта. Замочная скважина блеснула тусклой точкой — и тишина. Это, кстати, показалось немного странным, ведь я не заметила ни единой попытки со стороны похитителя догнать меня. Ни стука, ни громкого шага, ни шороха одежды — ничего. Но я постаралась не зацикливаться на его незадачливости (может, просто неопытный, не каждый день ворует девушек и держит их в плену, вот и не учёл склонность жертвы к побегу), и поспешила дальше в поисках выхода уже из здания.

Первый этаж выглядел куда более обжитым, нежели второй. Здесь было теплее, воздух плотнее, и шаги отдавались мягче. Обстановка напоминала старинный английский стиль: деревянные панели по стенам, потемневшие от времени, ковры с приглушённым рисунком, словно краски на них выцвели от долгой жизни. Я почти умилилась виду обоев в мелкий коричневый цветочек — деталь неожиданно домашняя и почти комичная на фоне той странности, что со мной происходила. Данную пестроту разбавляли резные панели в просторной гостиной с пустым каменным камином: зев его был чёрным, прохладным, и даже издалека тянуло сухой золой. В камине лежали аккуратно сложенные поленья, но огня не было, и от этого зал казался чуть заброшенным, как после слишком долгой паузы.

Оценила бы более обстоятельно фриз с охотничьими сценами, бронзовые часы под стеклянным колпаком, но слишком спешила, пробежав мимо кабинета с массивным столом и внушительной библиотекой, наличию которой любой бы позавидовал. Там, за стеклянными створками, теснились корешки в коже, и от них тянуло особым запахом — смесью пыли, клея и спокойствия. После шкафа с глобусом дорога повела меня вглубь, и я попала внутрь зала, очевидно, предназначенного для каких-либо грандиозных событий, судя по помпезности обстановки: высокий потолок, балюстрада на втором уровне, тяжелые портьеры, приглушающие звук до полушёпота. Пол поддавался под стопами едва слышным скрипом, словно дом слушал меня. И вот уж чего я точно не ожидала, так это того, что на середине моего пути послышится… музыка. И не просто мелодия. Это было как первый глоток воздуха после задержки дыхания — чистое, ясное, узнаваемое.

— Моцарт? — притормозила я.

Из-за стены лились отчётливые, набирающие силу ноты «Реквиема», и от низких струнных по коже побежали мурашки.

Но и какой у меня был выбор? Другого пути в доме я всё равно не обнаружила. Не возвращаться же назад?

Вот и пошла — вынужденно, навстречу громкости нарастающих нот Реквиема. Удары такта казались шагами, ведущими меня, как дирижёр, лучше любого указателя.

А пришла я на… кухню.

Как пришла, так и застряла на пороге. Воздух ударил запахами — бульона, поджаристой муки, зелени. Пар клубился у потолка, шторы слегка вздрагивали от сквозняка. Пламя под двумя большими кастрюлями играло голубыми язычками, медная посуда сияла вычищенными боками.

А всё он!

Тот, кто с самым вдумчивым видом не только подпевал знаменитой мессе на латыни — голосом удивительно чистым для… кого угодно в таком фартуке, но и ловко орудовал здоровенным кухонным ножом, шинкуя сочный зелёный сельдерей. Лезвие скользило, как дирижёрская палочка, стук ножа по доске лёгким тактом вплетался в музыку. Даже не знаю, что именно меня впечатлило больше: классический парадный фрак идеального кроя, поверх которого был туго затянут белый фартук с волнистыми кружавчиками, что смотрелось совершенно неуместно среди обилия кипящих кастрюль, или же то, что сам обладатель фрака…

— Зомби, — закончила я свою мысль.

Показалось, если произнесу вслух, то будет легче, потому что станет реальнее. Но нет. Легче не стало. В горле пересохло, пальцы сами собой сжали дверной косяк.

— Зомби? — моментально встревожился… собственно, зомби, подняв на меня свой пустой и безжизненный взор.

Его лицо напоминало запечённое яблоко с провалившимися щеками, бледной, почти серой кожей, покрытой трупными пятнами, сама кожа — как пергамент, натянутая на кости. Глаза хоть и были пустыми и безжизненными, но блестели слабым отблеском, словно в них всё ещё таилась искра былого. На виске красиво выглаженный пробор, и это нелепое сочетание прилизанной аккуратности с бездной небытия меня как раз и поразило. Не знаю, как я не впала в откровенную истерику при виде всего этого. Меня качнуло. Пришлось хвататься за дверной косяк крепче — дерево было гладким и тёплым, и это «тёплое» стало единственным нормальным в кадре.