Притворись, что любишь

Пролог

Гул студенческой толпы — это отдельный живой организм, пульсирующий сплетнями, смехом, планами на вечер. Он давит на виски, вбивая тупую иглу начинающейся мигрени. Я протискиваюсь вперёд, к стенду с расписанием, стараясь не задеть никого, извиняясь шепотом. Воздух густой, он состоит из десятков чужих запахов: пьянящий, пряный аромат альф, спокойный, нейтральный — бет, и редкие, приглушённые нотки таких же, как я, омег. Все они смешались в один тяжёлый, давящий на лёгкие коктейль.

И вдруг… гул обрывается. Резко, будто ножницами перерезали горло. Спины передо мной расступаются не просто так, а с какой-то жадной, голодной готовностью, открывая вид на стенд. И моё сердце не просто замирает. Оно выскакивает из груди и падает куда-то в бездну, в помойную яму, где его тут же начинают рвать на клочки.

Нет. Не может быть. Это сон. Кошмар.

Но это не сон. Это бумага. Распечатанный на дешёвом принтере лист. Моё фото. Наша с ним фотография. В его спальне. Мы… мы обнажены. Мы заняты этим. Его лицо тщательно замазано, обезличено. А моё — нет. Оно запечатлено в мельчайших деталях: полуприкрытые влажные глаза, запрокинутая голова, губы, приоткрытые в немом стоне. Каждый мускул, каждая пора, каждый признак унизительного, животного наслаждения, которое я не могла скрыть.

Мир сужается до размеров этого листка. В ушах — оглушительная тишина, прерываемая лишь бешеным стуком собственной крови. Руки начинают трястись сами по себе, предательски, выдавая весь мой ужас, весь стыд. Я пытаюсь вдохнуть, но лёгкие не слушаются. Они спазмируются, отказываются работать. Я хватаю ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, — беспомощно, судорожно, с диким, внутренним ужасом от понимания, что это конец.

Это видят все. Все. Каждый.

Со всех сторон доносится сдавленный, шипящий шёпот. Он впивается в кожу, обжигает, как кислота. Я чувствую на себе десятки взглядов: оценивающих, похотливых, осуждающих, полных брезгливого любопытства. Это пытка. Публичная казнь. Я делаю рывок вперёд, срываю этот уродливый листок, бумага грубо рвётся под моими пальцами. Я сминаю его в комок, стараясь уничтожить, спрятать след моего позора, но это бесполезно. Они уже всё видели. По щекам катятся слёзы, горячие, солёные, унизительные.

За что?

Толпа молча, как по команде, расступается, образуя живой коридор. И в конце него, прислонившись к подоконнику, словно ожидая этого спектакля, стоит он. Макс. Настоящий, доминантный альфа. Его мощный, терпкий, древесный запах, который сводил меня с ума, теперь бьёт в нос, вызывая тошноту. Он смотрит на меня с холодной, жестокой, самодовольной усмешкой. Хищник, довольный удачной охотой.

— Зачем? — вырывается у меня хриплый, сломанный шёпот. Голос не мой. В руке комок бумаги, пропитанный нашим общим грехом.

Он медленно отталкивается от подоконника, его поза кричит о превосходстве, о власти. Он оскаливается, и в его глазах нет ни капли тепла, только лёд и презрение.
— Со шлюхами только так, сладкая. Иного они не понимают. Слова для них — пустой звук. Только публичный позор.

Его слова — не просто оскорбление. Они — раскалённое железо, которое вонзается прямо в душу, в самое больное место. Больнее любой пощёчины. От них темнеет в глазах, земля уходит из-под ног.
Он… он назвал меня шлюхой. Он. Единственный.

— Почему? — голос срывается, звучит жалко и глупо. — Почему ты считаешь меня шлюхой?

— Да брось, притворяться невинностью, — он повышает голос, играет на публику, и его альфийский бас легко перекрывает шёпот толпы. — Ты же трахаешься со всеми подряд. От тебя в коридорах воняет горечью. Об этом уже весь институт говорит.

Со всеми подряд.

Шёпот толпы становится громче, в нём теперь проскальзывают откровенные, грязные слова.

«Омега-потаскуха», «Надо же, выглядела такой скромницей», «Наверное, за деньги».

Я чувствую, как по моей коже ползают эти слова, как клопы. Чужие запахи? Но это же ложь! Он был первым. Единственным. Но он… истинный альфа. Он не чувствует меня, омегу, по-настоящему. Мой естественный, запах омеги, готовой к своему альфе, он, с его грубым обонянием, принял за… за запах многих. У него свои, уродливые, ни на чём не основанные выводы.

Вон оно как. Он отрицает нашу связь. Для него это была просто… грязь.

— Я даже не хочу вдыхать ту вонь, которой пропитан твой запах, — бросает он с таким ледяным, убийственным отвращением, что мне физически становится плохо. — От тебя тошнит. Я трахнул тебя потому, что ты доступная детка. За другими ухаживать нужно, а ты сама считай ко мне в штаны залезла.

Грязь. Вонь. Стыд заливает меня с головой, горячей лавой, сжигая всё внутри. Он был моим истинным. Моим единственным. А я для него — всего лишь вонючая, грязная шлюха.

И вмиг всё внутри замерзает. Вся боль, всё отчаяние, вся любовь — всё это превращается в один сплошной, острый, режущий изнутри лёд. Я разжимаю онемевшие пальцы. Скомканный, мокрый от слёз снимок падает на грязный пол, к его ногам. Он даже не смотрит на него.

Я разворачиваюсь и иду. Просто иду. Сквозь строй любопытных глаз, сквозь шепот, который теперь кажется таким далёким, будто доносится из другого измерения. Я в трансе. Ноги сами несут меня прочь, из этого здания, из этого ада, который пахнет его древесным презрением и моим собственным разбитым сердцем.

Я не вижу света, не слышу сигналов. Я шагаю на красный, пытаясь убежать от самой себя, от этого клейма, которое он на меня поставил.

Резкий, разрывающий пространство визг тормозов. Ослепляющий, холодный свет фар, вынырнувших из-за поворота. Он не сулит спасения. Он сулит конец.

Оглушающий удар в бок. Кости трещат с тоскливым хрустом. Чувство невесомости, короткого, стремительного, нелепого полёта. Мир кувыркается, превращаясь в месиво из асфальта, неба и чужих лиц.