Притворись моим на Новый год!

1

За четыре дня до Нового года студия праздников “Королева Праздника" была похожа на штаб-квартиру армии, одержавшей дюжину сражений, но проигравшей войну. Повсюду царил творческий, осмысленный хаос: рулоны оберточной бумаги с разными узорами, коробки с изящными шарами, запах хвои и горячего клея. На огромном столе, заваленном эскизами и сметами, как трофеи, лежали остатки роскошного картонажа для корпоратива крупного банка — проект, завершенный сегодня утром и принятый заказчиком на ура.

И посреди этого царства, созданного для праздника, стояла его королева — Олеся. Тридцатилетняя, острая на язык, с идеально уложенными темными волосами и в рабочем комбинезоне, перепачканном блестками, она была воплощением собранности и профессионализма. До этого момента.

Сейчас она не дышала.

Прямо перед ней, на манекене, видела гирлянда. Не простая, а та самая, дизайнерская, "теплого белого свечения", которую она сама с таким тщанием выбирала для проекта "Семейное Рождество" год назад.

Та самая.

Та самая, что мерцала в их квартире тем вечером, когда он сказал, что задерживается в командировке в Москве.

Она моргнула, пытаясь отогнать накатившую волну жара. Студия, еще секунду назад бывшая ее крепостью, вдруг начала сужаться, стены поползли внутрь. Звон в ушах нарастал, заглушая звук джаза, тихо игравшего из колонок. Сердце колотилось где-то в горле, учащенно и громко, выбивая неправильный, сумасшедший ритм.

"Не сейчас, черт возьми, только не сейчас", — отчаянно приказала она себе, упираясь ладонями в холодную столешницу. Но тело не слушалось.

Перед глазами поплыли картинки, яркие и обжигающие, как осколки того самого разбитого стеклянного шара.

...Сумерки. Блеск витрин "Атриума". Она, забежавшая за последним подарочным сертификатом для племянников, мечтающая поскорее закончить с предпраздничной суетой. Взгляд, скользнувший мимо витрины ювелирного... и вернувшийся назад. Замерший.

Он. Антон. Ее мужчина, с которым они были вместе почти два года. Стоял у витрины с обручальными кольцами. Не один. Какую-то хрупкую блондинку он обнимал за талию, склонившись к ее уху, что-то шепча и улыбаясь.

А потом он посмотрел на нее, на эту девушку, с такой нежностью и обожанием, с какой не смотрел на нее, Олесю, кажется, никогда. Это был взгляд, который она сама так ждала и в тайне надеялась когда-нибудь увидеть.

В груди что-то сжалось, резко и болезненно, вышибая остатки воздуха. Олеся судорожно глотнула, но в легкие будто сдавило. Не хватало воздуха. Она пыталась дышать глубже, но получались лишь короткие, поверхностные всхлипы.

...Ее собственная истерика в их квартире. Его оправдания, похожие на жалкий лепет. А потом — мама. Всегда приходящая вовремя и не вовремя. Не "выгони этого подлеца", а "успокойся, Лесенька! Не рушь отношения! Ты должна проявить женскую мудрость, мягко подтолкнуть его к браку, создать уют!" Ее святая маман, для которой штамп в паспорте был священной коровой, советовавшая терпеть. Сохранять "семью", которой не существовало.

Позор. Жгучий, едкий, как щелочь. Стыд, что позволила себя так унизить. Стыд, что на одну ночь поверила в эту ахинею про "женскую мудрость". И горечь. Такая горькая, что ее до сих пор тошнило от ее привкуса.

— Глупости, — попыталась она взять себя в руки, отталкиваясь от стола и делая шаг назад. — Это просто гирлянда. Просто провода и лампочки.

Но ее тело не верило словам. Оно помнило. Помнило все.

Она протянула руку, чтобы схватиться за стеллаж, но промахнулась. Рука соскользнула, зацепив изящную новогоднюю композицию из веток и шаров. Хрустальный шар, ее любимый, с искусно выполненным внутри оленем, сорвался с полки и разбился о пол с коротким, звенящим, как похоронный звон, звуком.

Звук словно разрезал пленку, в которую была завернута ее паника. Наступила тишина, оглушительная и давящая.

Осколки, разлетевшиеся по полу, мерцали в свете той самой гирлянды, словно слезы. Олеся медленно, очень медленно опустилась на колени рядом с ними, не в силах больше держаться. Дыхание сбилось, по щекам текли горячие, неконтролируемые слезы. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, но трясло ее всего, мелко и предательски.

Она, Олеся Соколова, которая могла усмирить разгневанного чиновника, устроить праздник для пятисот человек и тремя фразами поставить на место зазнавшегося клиента, была бессильна перед приступом старой, как мир, боли.

Она сидела на полу своей блестящей, успешной студии, в окружении символов счастья, которые создавала для других, и чувствовала себя абсолютно разбитой. Разбитой, как этот хрустальный шар. И весь этот праздник, весь этот Новый год, казался ей одной большой, злой иронией. Фальшивкой, на которую у нее больше не было сил.

Олеся зажмурилась, пытаясь выдавить из себя образы, но они въелись в подкорку, яркие и ядовитые. Она чувствовала во рту привкус того вечера — привкус горячего вина с корицей, которое пила, замерзая в ожидании его позднего рейса, и горькой желчи разочарования.

Тело помнило каждый мучительный момент: как холодели пальцы, сжимавшие телефон, как ныла спина от часов, проведенных у окна, как сжималось горло, когда она наконец увидела его в дверном проеме — уставшего, замкнутого и абсолютно пустого.

— Хватит! — прорычала она сама себе, впиваясь ногтями в ладони. Острая боль на мгновение вернула ее в реальность. Она уставилась на осколки хрустального шара, в которых, как в кривом зеркале, дробилось ее отражение. Десятки маленьких, искалеченных Олесь смотрели на нее с укором. Она сгребла их в ладонь, и холодное стекло впилось в кожу, но эта боль была лучше той, ноющей, что сидела глубоко внутри. Это была боль, которую можно было контролировать.

Шаги за дверью приблизились.

— Леся, ты там? С тобой все в порядке? — донесся встревоженный голос ассистентки. Олеся резко вдохнула, вытирая тыльной стороной ладони слезы, оставившие на щеках липкие дорожки. Она медленно поднялась, опираясь на стол, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу отступает, сменяясь леденящей пустотой.

— Да, я… Я сейчас, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло, но уже почти твердо. Она бросила осколки в мусорную корзину, смахнула со комбинезона несуществшую пыль и расправила плечи. Взгляд упал на гирлянду. Тот самый "теплый белый свет" теперь казался ей призрачным, обманчивым. Но она не выключила ее.