Притворись моим на Новый год!

11

Машина Максима плавно остановилась у знакомого дома с резными наличниками и дымком, идущим из трубы. Олеся сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Ее ладони вспотели.

Дверь распахнулась, прежде чем они успели подойти. На пороге стояла мама, Людмила Аркадьевна, в нарядном фартуке поверх праздничного платья, с сияющей, но слегка напряженной улыбкой. За ее спиной виднелась солидная фигура отца, Николая Петровича, с привычной ему невозмутимостью, но в его глазах читалось живое любопытство.

— Олечка, приехали наконец-то! — мама бросилась обнимать дочь, но ее взгляд уже скользил за ее спиной, выискивая того самого мужчину.

Максим вышел из машины. Спокойный, улыбающийся, с двумя изящными подарочными пакетами в руках — Олеся в который раз поразилась его способности заполнять собой пространство.

— Мама, папа, это Максим, — голос Олеси прозвучал чуть выше обычного. — Максим, мои родители, Людмила Аркадьевна и Николай Петрович.

— Очень приятно с вами познакомиться, — Максим сделал небольшой, но уважительный поклон, доставая подарки. Его манеры были безупречны — не чопорные, а именно уважительные. — Людмила Аркадьевна, Олеся говорила, что вы обожаете белые хризантемы. Мне показалось, что эта брошь могла бы вам понравиться.

Он протянул маме небольшую коробочку. Та, с сияющими глазами, открыла ее. Приглушенный возглас восхищения вырвался у нее при виде изящной броши.

— Максим! Это же... Это так красиво! И как ты угадал? — она тут же приколола брошь к платью и повернулась к мужу. — Коля, посмотри!

— Николай Петрович, — Максим повернулся к отцу, и в его голосе зазвучали иные, более солидные нотки. — Олеся рассказывала, что вы цените качественные, надежные вещи. Надеюсь, это придется вам по душе.

Он протянул отцу большой, тяжелый пакет. Николай Петрович, с привычным скепсисом, развернул упаковку. Увидев внутри деревянный лоток с набором для обуви, он замер. Его брови поползли вверх. Он молча достал одну из щеток, проверил вес, щетину. Потом поднес к носу, явно чувствуя запах качественной кожи и дерева.

— Гм... — произнес он наконец. Это был первый раз, когда Олеся видела, как у отца на лице появляется выражение неподдельного, почти детского интереса. — Вещь... качественная. Спасибо. Редко сейчас такое встречается.

— Папа, это... это Максим сам догадался, — поспешно вставила Олеся, видя, что отец впечатлен.

— Не догадался, — мягко поправил Максим, и его взгляд встретился с взглядом Николая Петровича. — Олеся как-то упомянула, что вы учили ее армейскому способу шнуровки берцев. Для человека, не связанного с армией, это просто факт. Для меня это стало знаком уважения к порядку и традициям. Такой набор — дань уважения этим качествам.

Николай Петрович снова издал свой фирменный звук "гм", но на этот раз одобрительно улыбнулся. Он кивнул, уже почти с уважением.

— Проходите, проходите в дом, не стойте на холоде! — засуетилась Людмила Аркадьевна, уже смотрящая на Максима как на родного. — Олечка, почему ты молчала о таком замечательном мужчине!

Олеся стояла, чувствуя себя... лишней. Ее родители, обычно такие сдержанные и критичные, буквально растаяли за две минуты. Мама сияла, папа, обычно молчаливый, уже показывал Максиму свой рабочий кабинет и хвастался коллекцией старых инструментов. А Максим... Максим был идеален. Он внимательно слушал отца, кивал, задавал точные вопросы о стали для резцов, и в его ответах не было ни капли подобострастия или фальши. Он говорил с ним на одном языке — языке мужчин, ценящих качество.

И тут Олесю кольнуло. Небольшой, но очень четкий и неприятный укол ревности. Не к другой женщине, нет. А к нему самому. К той легкости, с которой он завоевал ее родителей. Сколько лет она пыталась доказать им свою состоятельность, свою независимость, а он сделал это за два минуты одним правильным подарком и парой фраз.

Он украл у нее ее же триумф. Пусть и мнимый.

— Олесь, иди сюда, помоги накрывать на стол! — позвала мама из кухни, и в ее голосе звучала непривычная бодрость.

Олеся механически последовала за ней. На кухне пахло пирогами и ванилью.

— Ну что, дочка? — мама взяла ее за руки, ее глаза сияли. — Вот он, настоящий мужчина! Чувствуется сразу. Солидный. Внимательный. И смотритесь вы... — она замялась, подбирая слово, —...как семейная пара.

— Мам, мы всего несколько месяцев знакомы, — сухо напомнила Олеся, вынимая тарелки из шкафа.

— Глупости! Когда встречается настоящий мужчина, это видно сразу. Не то что тот... — мама махнула рукой, не желая даже произносить имя Антона. — А какой подарок папе! Он же у меня обычно ничем не пробиваемый! А этот... этот твой Максим его просто покорил.

"Он не мой", — хотелось крикнуть Олесе. Но она сжала зубы и молча принялась расставлять тарелки.

Она украдкой наблюдала за Максимом и отцом через дверной проем. Они стояли у книжной полки в гостиной, и папа что-то оживленно рассказывал, показывая на какую-то старую книгу. Максим слушал, склонив голову, и его поза выражала неподдельный интерес.

И снова эта едкая, горькая капля ревности. Ей всегда приходилось тянуть из отца слова, а этому незнакомцу он сам раскрывает душу.

Максим, как будто почувствовав ее взгляд, обернулся. Его глаза встретились с ее глазами. Он улыбнулся — теплой, ободряющей улыбкой, которая, казалось, говорила: "Все идет по плану". Но в тот момент Олеся увидела в этой улыбке не поддержку, а самодовольство. Успех его миссии.

Она резко отвернулась, сжимая в руке столовый нож. Цирк действительно начинался. Но она, главная актриса, вдруг почувствовала себя не примой, а статисткой на фоне виртуозного гастролера. И это ощущение было куда неприятнее, чем любое замечание Лизы.