Притворись моим на Новый год!

24

Олеся

Олеся лежала в постели, уставившись в потолок, и чувствовала, как по ее коже бегут мурашки. Максим осторожно поднялся и вышел из комнаты, но его уход не принес ей облегчения. Напротив, тревога сжала ее горло еще туже, превратившись в плотный, горячий ком, который не давал вздохнуть.

Она слышала, как он неслышно спустился вниз, и через некоторое время до нее донесся приглушенный, но ритмичный щелчок клавиатуры. Работает. Хорошо. Значит, он тоже не может уснуть. Значит, это безумие, эта невыносимая, нарастающая с каждым часом близость, действует на них обоих.

Она повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и попыталась заставить себя дышать ровно, считать овец, делать что угодно, лишь бы выбросить из головы его образ.

Но перед глазами снова и снова стоял он — его взгляд во время танца, полный такой невыносимой, пожирающей интенсивности, его улыбка за игрой в "Монополию", такая живая и настоящая, его сильные, уверенные руки, державшие ее на весу у елки, от которых по всему телу разливалось предательское, согревающее тепло.

Это была не игра. Она готова была поклясться чем угодно. Ни один, даже самый гениальный актер, не смог бы так смотреть. Так прикасаться. Так заставлять ее забывать, где заканчивается спектакль и начинается нечто настоящее, пугающее и желанное одновременно.

Именно это осознание и было самым страшным. Потому что если это не игра, то что тогда? Кто он на самом деле, этот Максим Тарасов? И что она, Олеся, чувствует к незнакомцу, впутанному в ее жизнь по прихоти отчаяния и одной сумасшедшей сделки? Эти вопросы гвоздями вбивались в ее сознание, не давая покоя.

Внезапно щелканье клавиш внизу прекратилось. Воцарилась звенящая тишина, а затем — приглушенные, но быстрые и решительные шаги, направляющиеся к входной двери. Куда он? Зачем? На улице стоял колючий, двадцатиградусный мороз.

Она приподнялась на локте, затаив дыхание, вся превратившись в слух. Дверь в прихожей скрипнула и мягко закрылась. Он вышел. В такую погоду? В тапочках, в пижаме и накинутой куртке?

И тут до нее донеслось. Сначала просто неразборчивое, глухое бормотание, в котором слышались лишь отдельные, обрывочные согласные. Потом голос за дверью стал громче, резче, пробиваясь сквозь двойные стекла и бревенчатые стены. Она не могла разобрать полных фраз, но ядовитая, ледяная интонация была ясна и понятна без слов — это был сдерживаемый, кипящий гнев. Гнев, вырывающийся наружу сквозь стиснутые зубы.

И тогда, сквозь шум крови в ушах, она услышала. Абсолютно четко. Отделенное от общего гневного потока, как ножом. Имя.

"...Хватит, Кристина! Я занят..."

Сердце Олеси провалилось куда-то в пятки, замерло на долю секунды, а затем с такой силой ударило в грудину, что у нее перехватило дыхание. Кристина. Произнесенное им с таким раздражением, с такой... интимной, наболевшей яростью. Не так говорят с назойливым клиентом или деловым партнером. Так говорят с женщиной. С женщиной, с которой связывают личные, сложные, запутанные и, судя по тону, очень болезненные отношения.

Ревность, острая, едкая и совершенно иррациональная, хлынула в нее горячей волной, сжимая горло и застилая глаза влажной пеленой. Кристина. Кто она? Бывшая любовь, не желающая отпускать? Текущая пассия, недовольная его исчезновением?

Или... о, Боже... та самая главная причина, по которой он так легко, почти с радостью, согласился на ее безумное предложение — чтобы скрыться, отвлечься, использовать ее, Олесю, как живой щит, как временное прикрытие для своих настоящих, сложных чувств?

Страх, холодный, липкий и до боли знакомый, пополз по ее спине, сковывая мышцы. Она сидела в постели, обхватив колени белыми от напряжения пальцами, и мелко дрожала, как в лихорадке.

Весь ее хрупкий, только-только начавший формироваться новый мир, мир, в котором она снова могла чувствовать что-то кроме боли и разочарования, рушился в одно мгновение, с грохотом обрушиваясь на нее грудами битого стекла.

Все его странные, пронзительные взгляды, его пугающая проницательность, его "случайное", необъяснимое знание мелочей о ней — все это обретало новое, ужасающее, приземленное объяснение.

Он не был загадочным незнакомцем, посланным судьбой. Он был просто мужчиной. Мужчиной с багажом. С проблемами. С другой женщиной на горизонте, которая звонила ему ночью и вызывала в нем такую ярость.

Она слышала, как входная дверь снова открылась и захлопнулась с более резким, чем обычно, звуком. Его шаги по лестнице были тяжелыми, быстрыми. Он возвращался. Задыхаясь, она мгновенно рухнула на подушку, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, отчаянно притворяясь спящей, пытаясь выровнять предательски сбившееся дыхание и унять дрожь в руках.

Он вошел в комнату. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, уставший, наполненный каким-то внутренним буйством. Потом он тихо, почти безнадежно, вздохнул, и матрас прогнулся под его весом, когда он лег, повернувшись к ней спиной, создавая между ними непреодолимую пропасть в несколько сантиметров.

Олеся лежала с закрытыми глазами, но сон был немыслим. В ушах у нее стоял, повторяясь как проклятие, его гневный, сдавленный тон: "Кристина".

Перед глазами — смутный, но оттого не менее мучительный, образ незнакомки с этим именем. Наверняка элегантной, красивой, уверенной в себе — такой, какой и должна быть женщина рядом с ним, Максимом Тарасовым. Не такой колючей, ранимой, неуверенной в себе дурочкой, как она.

Горькая, удушающая ирония ситуации давила на грудь. Она, Олеся, сама наняла его, чтобы создать для семьи красивую, блестящую иллюзию. А он, сам того не ведая, создал для нее другую, куда более опасную иллюзию — иллюзию того, что он может быть тем самым, единственным, кого она так долго и безнадежно ждала.

И теперь, когда она начала в это верить, эта хрупкая, прекрасная иллюзия рассыпалась в прах, оставляя после себя лишь едкий привкус ревности, леденящий душу страх нового, еще более болезненного предательства и оглушительное, абсолютное одиночество в темноте комнаты, которую она делила с незнакомцем, чье сердце, его мысли и его гнев, возможно, все еще принадлежали другой женщине. Женщине по имени Кристина.