Притворись моим на Новый год!

26

Напряжение, повисшее после завтрака, было таким густым, что его можно было резать ножом. Олеся чувствовала себя запертой в клетке собственного дома. Ей нужно было пространство, воздух, чтобы думать.

— Я пойду прогуляюсь, — объявила она, ни к кому конкретно не обращаясь, и направилась к вешалке.

— Я с тобой, — раздался спокойный голос Максима. Он уже стоял в прихожей, натягивая куртку. В его тоне не было просьбы, было решение.

Она хотела отказаться, сказать, что хочет побыть одна, но слова застряли в горле. Невысказанный вызов витал в воздухе. Она молча кивнула, избегая его взгляда.

Они вышли. Морозный воздух обжег легкие, но был чистым и свежим, в отличие от спертой атмосферы дома. Снег хрустел под ногами, оставляя за ними два параллельных следа. Они молча прошли через весь участок, мимо заснувших под снегом грядок и голых кустов сирени, и вышли за калитку, на окраину поселка.

Впереди, за последними домами, начиналась роща. Сейчас, укутанная в толстые, пушистые шапки снега, затянутая в кружева инея, она выглядела совершенно волшебной, как декорация к старой сказке. Березы стояли, словно хрустальные, их тонкие ветви, покрытые изморозью, звенели на ветру, как стеклянные колокольчики.

Они углубились под сень деревьев. Тишина здесь была абсолютной, поглощающей каждый звук. Только их дыхание, парящее в воздухе, да хруст снега под ботинками нарушали это зачарованное молчание.

Олеся шла, засунув руки в длинные рукава своего свитера, сжав ладони в кулаки, пытаясь согреть окоченевшие пальцы. Она забыла дома варежки, и холод пронизывал до костей, добавляя физического дискомфорта к душевному смятению.

Максим шел рядом, и его молчание было таким же тяжелым, как и ее. Он смотрел вперед, но она чувствовала, что все его внимание сосредоточено на ней.

Внезапно он остановился. Она, не ожидая этого, сделала еще шаг и тоже замерла.

— Дай руку, — тихо сказал он.

Она посмотрела на него, удивленная. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к ее рукавам, из которых торчали лишь кончики ее побелевших пальцев.

— Ты замерзнешь, — добавил он, и в его голосе не было притворной заботы из их легенды. Это была простая, суровая констатация факта.

Она не двигалась, парализованная нерешительностью и внутренним сопротивлением. Но он не стал ждать. Он взял ее за запястье — его пальцы были удивительно теплыми, даже горячими после мороза — и осторожно, но настойчиво вытащил ее руку из рукава. Ее ладонь была ледяной, почти нечувствительной.

Не говоря ни слова, он заключил ее обе руки между своими большими, сильными ладонями. Он не просто держал их. Он сжимал, растирал, отдавая ей свое тепло. Голова его была опущена, и она видела только его темные ресницы, припорошенные инеем, и напряженную линию скул.

Это простое, интимное действие было таким настоящим, таким не вписывающимся в рамки их "сделки", что у нее перехватило дыхание. Холод отступал, сменяясь волнами тепла, которые расходились от его прикосновения по всему телу. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отнять руки, глотая комок, вставший в горле.

— Олеся... — его голос прозвучал приглушенно, словно ему не хватало воздуха. Он поднял на нее глаза, и в его взгляде бушевала настоящая буря — боль, раскаяние, отчаянное желание что-то сказать. — Я...

Он замолчал, сжав ее руки сильнее. Она видела, как он борется с собой, как слова застревают у него в горле. Он был так близок к истине, что она почти физически чувствовала ее, висящую между ними в морозном воздухе.

"Скажи, — молила она его про себя. — Скажи мне правду. Скажи, кто такая Кристина. Скажи, кто ты. Скажи, что все это не ложь".

— Я не хочу, чтобы ты мерзла, — выдохнул он наконец, и это было не то. Совсем не то. Он снова отступил. Снова спрятался за стену.

Ее надежда, взметнувшаяся было на недосягаемую высоту, рухнула и разбилась о ледяную корку снега у их ног. Она медленно, очень медленно вытащила свои уже согревшиеся руки из его ладоней. Там, где была его кожа, теперь горело.

— Спасибо, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Я... я уже согрелась.

Она повернулась и пошла обратно к дому, не оглядываясь. Ее следы на снегу теперь были единственными. Он не пошел за ней сразу. Он остался стоять посреди волшебной, застывшей рощи, одинокий и недосягаемый, как и его правда.

А Олеся шла и понимала, что он мог бы все изменить одним словом. Одной лишь каплей честности. Но он предпочел молчание. И это молчание ранило куда сильнее, чем любая, даже самая горькая правда.