Притворись моим на Новый год!

27

После прогулки Олеся пыталась укрыться в своей комнате, но тягостное одиночество за стенами было хуже, чем напряжение в общих пространствах. Она спустилась в гостиную, устроилась с книгой, но слова расплывались перед глазами. Из кухни доносились приглушенные голоса и аппетитные запахи.

Любопытство, более сильное, чем желание сохранить дистанцию, заставило ее подойти к дверному проему.

Картина, открывшаяся ей, заставила сердце сделать непроизвольный, болезненный толчок. На кухне, заставленной кастрюлями и мисками, царила ее мама, Людмила Петровна, в своем праздничном фартуке с рюшами. А рядом с ней, столь же серьезно и сосредоточенно, стоял Максим. На нем болтался второй фартук — смешной, с изображением медведя в кокошнике, явно отцовский.

— И вот, Максим, самый главный секрет, — с важным видом говорила мама, помешивая что-то в большой глиняной миске. — Фарш нужно вымешивать не просто до однородности, а до тех пор, пока он не начнет отставать от рук. Это чтобы котлетки были воздушными, тающими во рту. Вот, попробуй.

Она подвинула к нему миску. Максим, с сосредоточенным видом хирурга, приступающего к сложной операции, погрузил руки в фарш. Он не делал это неловко или с отвращением. Его движения были уверенными, ритмичными. Он месил, и на его лице была та же серьезная концентрация, что и во время работы за ноутбуком или обсуждения бизнес-стратегий с отцом.

— Так? — спросил он, поднимая на Людмилу Петровну вопросительный взгляд.

Та заглянула в миску, потрогала фарш его же руками и одобрительно кивнула.

— Именно так! Молодец! Чувствуется, что руки золотые. А теперь, — она понизила голос, как бы посвящая его в великую тайну, — секретный ингредиент. Щепотка мускатного ореха. Не больше! Иначе перебьет весь вкус.

Она насыпала ему на ладонь крошечную порцию специй. Максим тщательно вмешал их в фарш.

Олеся стояла, прислонившись к косяку, и не могла оторвать глаз. Это была сцена такой простой, такой обыденной, но в то же время невероятно теплой и домашней близости, что у нее в груди защемило. Ее мама, всегда немного скептически относившаяся к ее мужскому выбору, светилась, как новогодняя гирлянда. А он... он был здесь не гостем, не "наемным актером". Он был частью этой кухни, этого ритуала, этой семьи. В этот момент он был своим.

Он слушал ее маму с таким вниманием, с каким, наверное, слушал важных клиентов, кивал, задавал уточняющие вопросы о пропорциях, о времени жарки. И в его глазах не было ни тени снисхождения или скуки. Было искреннее участие и какое-то... обретенное спокойствие.

"Почему? — терзался в ней вопрос. — Почему он это делает? Зачем ему все это? Разве это входит в условия нашей "сделки"? Участвовать в семейной готовке? Слушать мамины кулинарные секреты?"

И снова, как заноза, вонзилась мысль о Кристине. Может, это просто его способ отвлечься? Сбежать от своих настоящих проблем в эту простую, не требующую душевных затрат игру в счастливую семью?

Но то, что она видела, не было игрой. Играть можно нежные взгляды, можно заученные комплименты. Но такую простую, естественную включенность в процесс подделать невозможно.

— Олеся, иди сюда! — заметила ее наконец мама. — Посмотри, какому мастерству я твоего молодого человека учу! Мужчина на кухне — это ж мечта любой женщины!

Максим обернулся. Его лицо было раскрасневшимся от жары плиты, на лбу блестела капля пота, а в руках он зажал комок фарша, собираясь лепить первую котлету. Он улыбнулся ей, и эта улыбка была немного смущенной, но настолько настоящей, что у нее снова сжалось сердце.

— Давай, покажи класс, — с трудом выдавила она, пытаясь ответить улыбкой, но вышло натянуто.

Он взял комок фарша, уверенным движением скатал его в шар, а затем, легким шлепком, превратил в идеальную, округлую котлету и уложил ее на разделочную доску.

— Ну? — с гордостью спросила Людмила Петровна, глядя на дочь. — Правда, способный?

— Очень, — тихо согласилась Олеся.

Она смотрела, как он лепит следующую котлету, и чувствовала, как ее защита снова дает трещину. Этот мужчина был загадкой. С одной стороны — гневный шепот о какой-то Кристине, уклончивые ответы и явная ложь. С другой — вот это. Эта искренняя вовлеченность, это тепло, которое он излучал, находясь рядом с ее матерью на этой маленькой, тесной кухне.

Она отвернулась и вышла из кухни, оставив их вдвоем. Ей нужно было пространство, чтобы подумать. Потому что с каждой минутой она понимала все яснее: она больше не хочет, чтобы это была игра. И это было самым страшным. Потому что если это не игра, то ее ждет либо огромное счастье, либо такая боль, по сравнению с которой история с Антоном покажется легкой ссорой. А он, со своими секретами и своей Кристиной, все больше казался ей ненадежной опорой для такого риска.