Притворись моим на Новый год!

29

Олеся лежала, притворяясь спящей, и каждый ее нерв был натянут до предела. Она слышала, как Максим осторожно открыл дверь, вошел в комнату и так же тихо закрыл ее за собой. Приглушенный звук падающей на стул одежды, шелест ткани. Затем матрас подался под его весом, когда он лег на свою половину кровати.

Тишина. Густая, оглушительная, наполненная невысказанными словами и невыпущенным напряжением, что копилось между ними весь вечер, всю эту долгую, мучительную и прекрасную прогулку, весь этот невыносимо интимный сеанс кино. Оно висело в воздухе, как заряженная молнией туча, готовая разрядиться в любую секунду.

Олеся лежала на боку, отвернувшись к стене, и чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Она слышала его дыхание — не ровное и спокойное, как у спящего человека, а чуть сбившееся, чуть более глубокое. Он тоже не спал. Он лежал и, как и она, слушал тишину, раздираемый теми же демонами.

Горло у нее пересохло. Она сглотнула, и звук показался ей оглушительно громким в ночной тишине. Стена между ними, та самая стена из условностей, лжи и недоверия, трещала по швам. Она была готова рухнуть, и от этого знания у нее перехватывало дыхание. Она боялась того, что будет после. Но еще сильнее она боялась, что ничего не будет. Что эта ночь закончится так же, как и предыдущие, — тягостным молчанием и километром невысказанного пространства между ними в одной постели.

И тогда он пошевелился.

Не резко. Медленно, как бы нехотя. Она почувствовала, как матрас снова зашевелился под его движением. Он поворачивался. К ней.

Сердце Олеси замерло, а затем рванулось в бешеной скачке, ударяя где-то в висках. Она зажмурилась еще сильнее, притворяясь спящей, хотя знала, что это бесполезно. Он знал. Он знал, что она не спит.

Он приблизился. Его дыхание коснулось ее затылка, обожгло кожу на шее. Он был так близко, что она чувствовала исходящее от его тела тепло через два слоя одежды и одеяло.

Его рука медленно, почти невесомо легла на ее талию поверх одеяла. Она вздрогнула всем телом, непроизвольный, предательский вздох вырвался из ее груди. Притворяться было бессмысленно.

— Олеся... — его голос прозвучал прямо у ее уха, низкий, хриплый, полный такой же боли и отчаяния, что бушевали и в ней.

Она не ответила. Не могла. Каждое прикосновение его пальцев к ее талии через одеяло было и пыткой, и обещанием. Напряжение достигло такого накала, что воздух казался густым, тяжелым, трудным для дыхания. Она чувствовала, как дрожат его пальцы, прижатые к ее боку, выдавая его собственное, сдерживаемое напряжение.

Он не двигался дальше. Он просто лежал, дыша ей в затылок, его рука лежала на ее талии, и этого было достаточно, чтобы свести с ума. Каждая клетка ее тела кричала, требуя большего, умоляя об освобождении от этого мучительного ожидания. Но он не спешил. Он заставлял ее ждать, заставлял прочувствовать каждую секунду этого невыносимого напряжения.

Его пальцы слегка сжали ее талию, и по ее телу пробежала новая волна дрожи. Она почувствовала, как его губы коснулись ее кожи у самого основания шеи. Легко, почти неуверенно. Ее тело выгнулось в ответ, совершенно непроизвольно. Сдавленный стон застрял у нее в горле.

— Олеся, — снова прошептал он, и в его голосе уже не было неуверенности. Была только твердая, неумолимая решимость.

Она наконец повернулась к нему, движение было резким, почти отчаянным. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В полумраке его глаза были двумя темными безднами, полными такой же бури, что бушевала и в ней. В них не было вопросов. Был только ответ. И страх. Такой же животный, первобытный страх, что сжимал и ее сердце. Страх сделать этот последний, непоправимый шаг.

Он медленно поднял руку, и его пальцы дрожали, когда он коснулся ее щеки. Этот легкий, почти робкий жест был полон такого невыносимого ожидания, что Олеся почувствовала, как по ее лицу текут слезы. Она не пыталась их смахнуть. Она закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони, отдаваясь этому мгновению, этой агонии выбора, который уже был сделан.

И тогда Максим наклонился к ней.

Их губы встретились.

И мир взорвался.

Это не был нежный, робкий поцелуй. Это было столкновение. Жаркое, стремительное, полное накопившейся страсти и долгого, мучительного ожидания. В этом поцелуе было все — вся боль невысказанных слов, вся ярость от недоверия, вся надежда, что жила вопреки всему. Это был поцелуй, который стирал границы, сжигал мосты и не оставлял пути назад.

Когда их губы наконец разомкнулись, они оба тяжело дышали, не в силах вымолвить ни слова. Пути назад не было. Стена рухнула. И в образовавшейся пустоте осталась только оглушительная, пугающая и прекрасная правда того, что только что произошло.