Притворись моим на Новый год!

30

Они лежали, прижавшись лбами, тяжело дыша, и Олеся чувствовала, как бешено бьется его сердце в унисон с ее собственным. Его рука все еще лежала на ее щеке, большой палец нежно проводил по ее скуле, стирая следы слез.

Олеся чувствовала, как Максим весь дрожит. Или это дрожала она. Было непонятно, где заканчивается он и начинается она.

Он снова поцеловал ее. Уже не так отчаянно, а медленно, глубоко, будто пробуя на вкус. Его руки скользнули под ее майку. Она вздрогнула от прикосновения горячих ладоней к коже, но не отстранилась. Его пальцы водили по ее спине, и ей казалось, что он стирает все следы напряжения последних дней.

Максим покрывал ее шею, ключицы, плечи поцелуями, то нежными, то почти болезненно-страстными. Его губы обжигали, а дыхание сбивалось. Олеся впивалась пальцами в его спину, чувствуя под ними напряжение мышц, слыша его сдавленные стоны. Каждое прикосновение было и вопросом, и ответом, и новым обещанием.

Она сама стянула с него футболку. Им двигала не спешка, а какая-то странная, торжественная неторопливость. Когда их кожа соприкоснулась, Олеся закрыла глаза. Это было так... Просто. И сложно одновременно. Просто — потому что ее тело откликалось на каждое его прикосновение само собой, без мыслей. Сложно — потому что где-то на краю сознания шевелился страх. А что, если это последний раз?

Он целовал ее шею, плечо, и она чувствовала, как по телу бегут мурашки. Она вцепилась пальцами в его волосы, не чтобы управлять, а просто чтобы держаться. Мир сузился до этой комнаты, до его дыхания, до тепла его рук на ее талии.

Его руки, сильные и уверенные, скользили по ее телу, исследуя, запоминая каждую линию, каждую кривую. Она отдавалась этому ощущению полностью, позволяя волнам удовольствия и давно забытой близости смыть все страхи, все сомнения.

Когда Олесы была особо громкой, Максим закрывал ей рот рукой. Ее стоны лишь разогревали его. Они были частью были частью ее молчаливого признания.

Каждое движение было искренним и значимым. Без масок, без игр. Он двигался не спеша, и она смотрела ему в глаза. В полумраке они нау удивление казались совсем черными. В них не было той привычной уверенности. Была та же неуверенность, что и у нее. И, возможно, что-то еще. Что-то похожее на надежду.

Его руки скользили по ее бокам, останавливались на талии, заставляя ее содрогаться, поднимались к груди, и она замирала, чувствуя, как все ее ощущения училиваются.

Олеся вцепилась в него, чувствуя, как его тело напряглось и затряслось в объятиях. Она вскрикнула, закусив губу, чтобы не выдать себя, а он прошептал ее имя, и в его голосе прозвучала такая боль и такое облегчение, что у нее снова навернулись слезы.

Мир сузился до его прикосновений, до шепота, ощущения его тела, до прерывистого дыхания, смешивавшегося в темноте.

Голова Олеси лежала на его груди, и она слышала бешеный стук его сердца, сливавшийся в один ритм с ее собственным. Его рука лежала на ее спине, пальцы медленно, лениво водили по ее коже.

Она подняла на него глаза. Он смотрел в потолок, и его лицо было серьезным, почти суровым. Но в его глазах, когда он посмотрел на нее, была нежность, смешанная с каким-то глубоким, неподдельным изумлением, как будто он и сам не мог поверить в то, что только что произошло.

Он не сказал "я люблю тебя". Он не давал обещаний. Но сейчас это было не нужно.

— Холодно? — тихо спросил он, его голос был хриплым.

Она покачала головой, прижимаясь к нему ближе. Ей было жарко. Горело все.

— Врешь, — он потянулся, накрыл их сброшенным одеялом.

Под одеялом стало уютно. По-настоящему. Олеся положила голову ему на грудь. Слушала, как бьется его сердце. Ровно. Спокойно.

— Я все испортил? — спросил он после долгой паузы.

Она улыбнулась в его кожу.
— Что именно?
— Все. Эту... игру.

Олеся задумалась. Была ли это игра? Еще час назад — да. А сейчас...
— Не знаю, — честно сказала она. — Я уже ничего не понимаю.

Он обнял ее крепче.
— И я.

Они снова замолчали. За окном падал снег. В доме было тихо. Только их дыхание и тиканье часов в коридоре.

— Жизнь — странная штука, — вдруг сказала Олеся. — Не думала, что все так... повернется.

Максим ничего не ответил. Просто поцеловал ее в макушку. Этот простой жест был понятнее любых слов.

Она чувствовала его тепло, его запах — теперь уже знакомый, почти родной. И этот комок страха внутри понемногу начал рассасываться. Нет, он никуда не делся. Но сейчас, в его объятиях, он казался не таким уж и важным.

— Спи, — прошептал он. — Уже поздно.

Она кивнула, прикрыв глаза. Впервые за много дней ее не мучила бессонница. Тело было тяжелым, расслабленным, а в груди было тепло и как-то... спокойно. Пусть завтра наступит новый день со всеми его проблемами и невысказанными вопросами. Сейчас ей было хорошо. И это "сейчас"стоило целой вечности.