Притворись моим на Новый год!

32

Утро тридцать первого декабря встретило их ледяным молчанием. На завтраке Олеся села напротив окна, Максим — в другой конец стола, рядом с Николаем Петровичем, углубившись в обсуждение свежих новостей. Они не смотрели друг на друга. За столом царила непривычно сдержанная атмосфера. Даже дети, Степа и Маша, чувствуя что-то неладное, вели себя тише обычного. Лиза наблюдала за происходящим с кошачьей ухмылкой, явно довольная произведенным эффектом. Людмила Петровна беспокойно поглядывала то на дочь, то на Максима, но ничего не спрашивала.

После завтрака началась традиционная предновогодняя суета — приготовление праздничного стола. Обычно в этот день на кухне царил веселый хаос, смех, споры о том, кто лучше режет салат. Сегодня все было иначе.

Олеся молча взяла нож и разделочную доску, встав у раковины. Максим, без лишних слов, принялся доставать из холодильника овощи и банки с майонезом. Они не договаривались, не распределяли обязанности. Они просто заняли свои позиции, как солдаты на поле боя, где вместо врага были их собственные невысказанные обиды и предательские воспоминания о прошлой ночи.

И начался странный, почти мистический ритуал. Олеся чистила картошку для оливье. Максим, стоя рядом, резал лук и вареную колбасу идеальными кубиками. Их движения были поразительно синхронны. Она протягивала руку за солью — он уже подавал ей солонку, не глядя. Ей нужна была пустая миска — он ставил ее перед ней, едва она об этом подумала.

Они работали в полной тишине, нарушаемой лишь стуком ножа о доску, шипением воды и их собственным дыханием. Эта синхронность была пугающей. Олеся чувствовала его присутствие каждым нервом. Слышала, как он дышит. Чувствовала тепло, исходящее от его тела, стоящего в полуметре. Видела его руки — те самые руки, что с такой нежностью касались ее всего несколько часов назад, теперь уверенно и методично нарезали морковь. От этой мысли кружилась голова.

Один раз их руки случайно соприкоснулись над общей миской. Оба вздрогнули и отдернули их, как от огня. Вспышка, пронзившая Олесю, была не от желания, а от боли. Он поднял на нее быстрый, испытующий взгляд — первый за сегодня. В его глазах она прочитала ту же муку, что была в ней. Затем он снова опустил глаза, и маска отстраненности вернулась на место.

Людмила Петровна, забегавшая на кухню проверить огонь под холодец, остановилась в дверях, глядя на них.

— Как у вас слаженно все получается, — тихо сказала она, и в ее голосе звучала и гордость, и недоумение. — Вы прямо... как одно целое.

Олеся фальшиво улыбнулась, чувствуя, как эта фраза впивается ей в сердце. Одно целое? Они были двумя островами, разделенными океаном лжи и недоверия. И эта дурацкая, вымученная синхронность была лишь жалкой пародией на то единство, которое она по глупости начала ощущать.

Максим ничего не ответил. Он просто взял следующую банку с горошком и принялся ее открывать, его пальцы сжали консервный нож так, что костяшки побелели.

Напряжние никуда не делось. Они закончили салаты почти одновременно. На столе выстроились ровные ряды салатников — идеально. Безупречно. Почему же так хотелось рыдать?

Олеся вытерла руки, не глядя на Максима.

— Все, — сказала она в пространство. — Я пойду... проверю, как там елка.

Она вышла из кухни, оставив его одного среди запахов майонеза и свежих овощей. А Максим остался стоять у стола, глядя на ее спину, и сжимая в руке кухонное полотенце так сильно, что ткань грозила разорваться. День только начинался, а ощущение ледяной пустоты внутри уже было невыносимым. И самое страшное было в том, что эта пустота казалась куда более реальной и окончательной, чем вся вчерашняя, обжигающая близость.