Притворись моим на Новый год!

35

После того, как гости разошлись, родители ушли спать, а в доме воцарилась глубокая тишина, они остались вдвоем в полумраке гостиной, освещенной лишь огнями елки. Напряжение от столкновения с Лизой и звонка Антона еще висело в воздухе, но оно было другим — очищающим, как гроза.

Он не сказал ни слова. Просто взял ее за руку и повел наверх. В комнате было темно и тихо. Он закрыл дверь, и мир снова сузился до размеров этого пространства, до них двоих.

На этот раз не было ни спешки, ни отчаяния. Было медленное, осознанное исследование. Он целовал ее, и его поцелуи были вопросами, на которые ее тело отвечало без колебаний. Он раздевал ее, и его пальцы скользили по коже с таким благоговением, будто снимали слои старой боли, страха, недоверия.

Она отвечала ему тем же. Прикасалась к шраму у него на ребре, о котором он никогда не рассказывал. Считала родинки на груди. Касалась губами морщин у глаз, которые появлялись, когда он по-настоящему улыбался. Они двигались медленно, синхронно, и каждый вздох, каждый стон был частью тихого, интимного разговора, в котором не было нужды в словах.

Он держал ее за руку все время, даже когда волна наслаждения накрыла их и унесла в темноту. И когда она вернулась, все еще дрожа, он притянул ее к себе, прижав к груди, и просто гладил ее по волосам, пока ее дыхание не выровнялось, а сердце не перестало колотиться как бешеное.

Утром Олеся проснулась первой. Свет зимнего солнца пробивался сквозь морозные узоры на окнах. Она лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию, и чувствовала странную, щемящую неловкость. Что теперь? Ночью все казалось простым и ясным. А в холодном свете дня снова поднимались вопросы, сомнения.

Она попыталась осторожно отодвинуться, чтобы встать, но его рука, лежавшая у нее на талии, мягко, но неотвратимо притянула ее обратно.

— Куда? — его голос был низким, сонным, губы коснулись ее плеча.

— Я... — она запнулась. — Пора вставать...

— Никуда не пора, — он перевернул ее на спину и посмотрел сверху вниз. Его лицо было безмятежным, а в глазах — та самая теплая, спокойная уверенность, которую она так редко в нем видела. — Сегодня выходной у всего мира. И у нас.

Он видел ее неловкость, ее желание спрятаться. Видел и не позволил.

— Не нужно прятаться, Олеся, — тихо сказал он, проводя пальцем по ее щеке.
— Не от меня. После вчерашнего... после всего... прятаться уже глупо.

Она смотрела на него, и барьер внутри понемногу таял под его взглядом.

— А что... что дальше? — прошептала она, боясь произнести это вслух.

Он задумался, его взгляд стал серьезным.

— Не знаю. Честно. Я не строю планов. Но... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула решимость, — давай попробуем. Просто попробуем быть... вот так. Без контрактов. Без легенд. Без вчерашнего дня. Просто сегодня. Ты и я.

Эти слова были проще и честнее любых клятв. «Давай попробуем». Попробуем доверять. Попробуем не бояться. Попробуем быть счастливыми.

Она медленно кивнула. Кивнула, и улыбка, робкая, неверная, тронула ее губы. Он ответил ей своей улыбкой — широкой, открытой, от которой у нее защемило сердце от чего-то похожего на счастье.

Они не встали. Максим достал ноутбук, они устроились в кровати, под одеялом, спиной к подушкам, и он начал искать что-нибудь «не мозговыносящее». Нашли старую романтическую комедию. Глупую, предсказуемую, уютную.

Они смотрели, и его рука лежала у нее на колене. Потом он поцеловал ее в висок. Потом она повернула голову, и их губы встретились. Фильм продолжал играть на фоне, но они его уже не видели. Они целовались, как подростки, забравшиеся на задние ряды кинотеатра — долго, неспешно, с перерывами на смех и разговоры ни о чем.

Потом нашли еще один фильм. И еще. День растягивался, ленивый и бесцельный. Они валялись в постели, делились историями из детства, смеялись над глупыми шутками из кино, снова целовались. Время потеряло смысл. Существовал только этот теплый кокон из одеял, его смех и его руки на ее коже.

К обеду Олеся почувствовала голод. Она натянула его свитер, который был на ней огромным, но невероятно уютным, и, сделав ему строгий вид, сказала:

— Я на кухню. Безобразие — весь день в кровати».

На кухне царил послепраздничный порядок. Она открыла холодильник. Там, как всегда, стояли большие миски с оставшимися салатами — мама, как и она сама, всегда готовила с запасом, намеренно оставляя часть «про запас», чтобы первого числа не стоять у плиты. Олеся улыбнулась — оставалось только замешать. Она достала две глубокие тарелки, наложила в них салатов, нарезала хлеба. На скорую руку намешала заправку из майонеза, греческого йогурта и огуречного рассола. Достав пару кусочков мяса и ягодный морс, положила все на поднос.

Вернувшись в комнату, она застала Максима за поиском очередного фильма.

— Завтрак в постель для бездельника, — объявила она, ставя поднос между ними.

Они ели прямо из тарелок, сидя в кровати, и салаты показались ей в тысячу раз вкуснее. Максим кормил ее с вилки, а она смеялась, вытирая майонез с его подбородка.

И ей было хорошо. Просто, тихо, глубоко хорошо. Не было головокружительной страсти ночи, не было драматизма вчерашнего вечера. Была простая, ясная радость от того, что он здесь. Что они здесь. Вместе. И что завтра, возможно, будет таким же.