Притворись моим на Новый год!

37

Олеся стояла в своей комнате, прислонившись спиной к закрытой двери, и пыталась заглушить оглушительный гул в ушах. «Уезжай». Она произнесла это. И теперь он, должно быть, собирает вещи. Мысль о том, что он уйдет, исчезнет, и она останется здесь одна, вызвала не облегчение, а новую, острую панику.

Она представила себе: Максим уезжает один. А ей предстоит еще два дня здесь. С Лизой, которая уже потирает руки. С мамой, которая будет смотреть на нее с бесконечным, молчаливым вопросом и жалостью. С отцом, который разочарованно покачает головой. Бесконечные намеки, допросы, сочувственные взгляды за завтраком, обедом, ужином. «А где же Максим? Что случилось? Мы что-то не так сделали?»

Этот кошмар был хуже, чем любая ложь, любая Кристина. Она не переживет этого. Не сможет сидеть здесь и притворяться, что все в порядке, когда ее мир снова рухнул.

Она резко выпрямилась. Нет, так не пойдет. Он не уедет один. Она уедет с ним. Прямо сейчас.

Она стала быстро, почти лихорадочно, сгребать свои вещи в чемодан, не глядя на бархатную коробку, валявшуюся на постели. Закрыла его на молнию, переоделась. Сердце бешено колотилось, но в голове была только одна ясная мысль: «Выбраться отсюда».

Когда она с чемоданом в руке вышла в коридор, то столкнулась с Максимом. Он тоже был одет, держал в руках вещи, которые должно быть собирал по дому — зарядка, наушники, записная книжка. Увидев ее с вещами, он остановился, и в его глазах мелькнуло недоумение.

— Я еду с тобой, — сказала Олеся, не глядя на него, ее голос звучал резко и бесцветно. — Я не останусь здесь объясняться.

Он ничего не ответил, просто кивнул. В его молчании читалось понимание. Они были союзниками в этом последнем, позорном отступлении.

Спускаясь вниз, они застали семью в гостиной. Родители пили чай, Лиза просматривала ленту в телефоне. Все подняли глаза, увидев их с чемоданами.

— Дети, что это? — тревожно спросила Людмила Петровна, вставая. — Куда вы собрались?

Олеся сделала шаг вперед, чувствуя, как горит лицо.

— Мама, папа... у Максима срочно... возникли неотложные дела в Москве. Очень срочные. — Она говорила, глядя куда-то в пространство между родителями. — Нам нужно срочно выехать.

— В первый день нового года? — недоверчиво протянул Николай Петрович. — Какие могут быть дела?

— Бизнес, — глухо произнес Максим. Его голос был ровным, но в нем не было привычной уверенности. — Непредвиденная ситуация у ключевого клиента. Мне необходимо присутствовать лично. Простите за неожиданность.

Ложь висела в воздухе, тяжелая и неуклюжая. Людмила Петровна смотрела то на дочь, то на Максима, и в ее глазах была не просто тревога, а глубокая, острая боль. Она видела, как Олеся избегает взгляда, как напряжены их плечи, как между ними — целая вселенная ледяного молчания.

— Лесенька... — начала мама, но Олеся перебила ее, уже почти не владея собой.

— Все в порядке, мам. Просто работа. Мы... мы потом созвонимся. — Она бросилась к матери, обняла ее быстро, сухо, почти не чувствуя ее тепла, затем так же формально обняла отца. — Извините. Правда, очень срочно.

За все время Лиза не проронила ни слова. Она просто сидела и наблюдала, и на ее лице расцветала медленная, безгранично довольная улыбка. Ее взгляд скользнул с бледного лица Олеси на сумку Максима, и в нем читалось ясное, как день: «Я же говорила».

Этот взгляд был последней каплей. Олеся резко развернулась и почти побежала к выходу. Максим бросил короткое, формальное «До свидания» и последовал за ней.

Они вышли на холод. Дверь дома закрылась, отрезав их от тепла, от праздника, от семьи. Олеся швырнула чемодан на заднее сиденье машины Максима и залезла на пассажирское, уставившись в окно. Он завел двигатель, и они тронулись.

Первые километры прошли в абсолютной, оглушительной тишине. Олеся смотрела на мелькающие за окном заснеженные поля, и внутри у нее была такая же белая, холодная пустота. Она слышала, как он переключает передачи, как гудит двигатель. Чувствовала его присутствие, и каждый сантиметр пространства между ними был наполнен болью, предательством и позором.

Она украдкой взглянула на него. Он смотрел на дорогу, его руки крепко сжимали руль, челюсть была напряжена. На его лице не было ничего — ни гнева, ни оправданий, ни той показной уверенности, что была у него раньше. Была только усталость. Такая же глубокая, как и у нее.

Они ехали по ледяной дороге обратно в Москву, но казалось, что едут в никуда. В пустоту, которую они сами и создали своими ложью, недоверием и страхом. И конца этой дороге не было видно.