Притворись моим на Новый год!

38

Машина Максима плавно катила по заснеженной трассе, но внутри нее царила иная реальность — реальность гробового, густого молчания. Казалось, сам воздух стал тяжелым и вязким, насыщенным всем, что они не сказали, что не смогли, что теперь, возможно, уже никогда не будет сказано.

Олеся сидела, отвернувшись к окну, и смотрела, как мимо проплывают призрачные силуэты заснеженных лесов, редкие огни поселков. Пейзаж был монотонным, гипнотическим, идеально отражающим пустоту внутри нее. Она пыталась думать, анализировать, злиться — но мысли расползались, как дым, не находя опоры. Осталось только ощущение глубокого, пронизывающего холода, хотя печка работала на полную мощность.

Она украдкой посмотрела на него. Он вел машину с такой сосредоточенной, почти хирургической точностью, будто от этого зависела его жизнь. Его профиль на фоне темнеющего неба казался высеченным из гранита. Ни одного лишнего движения, ни одного взгляда в ее сторону. Эта его абсолютная, ледяная собранность злила ее еще больше. Как он может быть таким... спокойным? Неужели ему все равно?

Но если приглядеться, можно было заметить дрожь в его пальцах, сжимающих руль. Нахмуренные брови. Он не был спокоен.

Километры складывались в десятки, а тишина становилась все более оглушительной. В ней звенели невысказанные обвинения, глухие стоны предательства, шепот той ночи, что теперь казалась далеким, болезненным сном. Олеся ловила себя на том, что ждет, когда он заговорит. Спросит, крикнет, попробует снова объясниться. Но он молчал. И это молчание было страшнее любых слов.

Она вспомнила, как они ехали по этой же дороге несколько дней назад. Тогда было неловко, но было ожидание, была какая-то искра любопытства, тревожного интереса. Теперь же была только выжженная земля. И этот контраст был невыносим.

Где-то на полпути он свернул на заправку.

— Тебе что-то взять? — впервые за несколько часов спросил он, не глядя на нее, его голос прозвучал хрипло и отчужденно.
Она молча покачала головой.

Он вышел, заправил машину, купил две бутылки воды. Вернувшись, протянул одну ей через разделитель. Их пальцы не коснулись. Она взяла бутылку, пробка была уже откручена. Эта мелкая забота вызвала у нее внезапный, острый приступ тоски. Как все было просто и как все стало сложно.

Он снова завел двигатель, и они поехали. Сумерки сгущались, превращаясь в раннюю зимнюю ночь. В темноте тишина стала еще более абсолютной, интимной и гнетущей. Они были заперты в этой движущейся железной коробке вдвоем, и бежать было некуда.

Олеся закрыла глаза, пытаясь уснуть, но сон не приходил. Перед глазами снова и снова всплывали картинки: его лицо, когда он увидел браслет. Его отчаянные, искренние на вид глаза, когда он кричал, что боялся ее потерять. Фотография с Кристиной. Торжествующая улыбка Лизы. Поцелуй под бой курантов — тот самый, что казался таким настоящим.

Какая из этих картинок была правдой? Возможно, все они были правдой понемногу. И это было самым ужасным. Он не был монстром. Он был сложным, запутанным человеком со своим багажом, своими страхами и своими ошибками. И она... она позволила себе поверить в сказку, которую сама же и заказала.

— Я не хотел тебя обманывать.

Его голос, тихий и сломанный, разорвал тишину так внезапно, что она вздрогнула. Он не смотрел на дорогу? Нет, смотрел. Говорил, глядя в темноту перед собой.

— Я знаю, что это звучит как оправдание. И, наверное, так и есть. Но я... я действительно боялся. Не только потерять тебя. Боялся этого взгляда полного разочарования. Я видел его раньше. В глазах... других людей, которым я был небезразличен. И каждый раз это убивало что-то во мне. С Кристиной было проще. Там не было этой... этой надежды на что-то настоящее. Там был ад, но предсказуемый. А с тобой... — он резко оборвал себя, сжав руль так, что костяшки побелели.

Олеся молчала. Ее горло сжалось. Она ждала продолжения, но он снова ушел в себя, в свое молчание, словно выдохнув единственную фразу, на которую у него хватило сил.

Его слова не оправдывали его. Но они добавляли оттенков в черно-белую картину ее обиды. Он был не просто лжец. Он был напуганным человеком. И ее собственная стена недоверия, возведенная после Антона, возможно, была для него непреодолимым барьером, о который он и разбился, пытаясь обойти его ложью.

Но понимание этого не приносило облегчения. От этого было только больнее. Потому что теперь рушилась не только его вымышленная идеальность, но и ее удобная, простая роль жертвы. В этой истории оба были и предателями, и преданными.

Огни Москвы замаячили впереди, сначала редкие точки, затем сплошное светящееся море. Цивилизация, суета — их прежняя жизнь. Магия закончилась. Куда они ехали? Он повезет ее домой? А потом? «До свидания и извини за беспокойство»?

Машина съехала с трассы, влилась в вечерний поток. Знакомые улицы, вывески. Тишина в салоне теперь казалась иной — не тяжелой, а обреченной. Они приближались к финалу этой поездки, этой авантюры, этого странного, болезненного пересечения их жизней.

Он свернул на ее улицу и остановился у ее подъезда. Заглушил двигатель. В салоне снова воцарилась тишина. Максим ничего не сказал. Он просто сидел, глядя перед собой, его руки лежали на руле.

Олеся отстегнула ремень. Ей нужно было выйти. Просто открыть дверь, взять чемодан и уйти. Забыть. Как страшный, яркий, унизительный сон.

Но ее тело не слушалось. Она сидела и смотрела на его руки. На те самые руки, что с такой нежностью касались ее всего сутки назад.

— Максим... — она начала, сама не зная, что хочет сказать. Закончить? Обвинить еще раз? Спросить «что теперь»?

Он повернул голову и посмотрел на нее. В свете уличного фонаря его лицо было изможденным, а глаза — бездонными, полными той же невысказанной муки, что и у нее.

И в этот момент она поняла самое страшное. Они не смогут просто разъехаться. Потому что что-то между ними все-таки случилось. Что-то настоящее. Запутанное, испорченное ложью и страхом, но настоящее. И это «что-то» теперь будет тянуться за ними обоими, как рана, которая не заживет, если просто отвернуться и сделать вид, что ее нет.