Притворись моим на Новый год!

39

Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Олеся втолкнула чемодан в прихожую и заперла дверь на все замки, как будто пыталась закрыться не только от всего мира, но и от чувств, привезенных из родительского дома.

Квартира пахла пылью. Олесе больше не было уютно дома. Она не чувтсвовала ни запаха елки, ни аромата маминых пирогов, ни его парфюма.

Она прошла в гостиную, не включая свет. Уличные фонари бросали на стены и пол длинные, призрачные тени. Все было на своих местах — диван, телевизор, книжные полки, ее любимое кресло у окна. Все было так же, как и несколько дней назад, до всей этой безумной авантюры. Но само пространство казалось чужим, слишком большим и пустым.

Она сбросила пальто на пол и опустилась на диван, уставившись в темный экран телевизора. Одиночество, всегда бывшее ее привычным, почти комфортным состоянием, теперь давило на плечи. Оно ощущалось гулкой пустотой там, где всего сутки назад зарождалось что-то теплое, живое и пугающее.

Она достала телефон. Десяток сообщений от Маши: «Как ты? Что там?», «Олесь, отзовись!», «Я волнуюсь!». Сообщения от родителей, осторожные, полные непроизнесенных вопросов. И все. Ни одного слова от него. Ни «как ты?», ни «прости». Молчание. Она оказалась права.

Она открыла чат с Машей и набрала: «Вернулась. Жива. Потом расскажу». И отправила. Силы на большее не было.

Потом она поднялась и, на автомате, пошла проверять почту на рабочем ноутбуке. Входящие ломились от писем — поздравления, уведомления, вопросы от клиентов по проектам, которые должны были стартовать после праздников. Мир не остановился. Ее мир — мир студии, дедлайнов, ивентов — жил своей жизнью, не подозревая о личном землетрясении его хозяйки.

Она открыла рабочий чат со своей ассистенткой.

“Добрый вечер. Я выхожу завтра. Составь, пожалуйста, список неотложных задач на утро. И все созвоны по срочным заказам проведем завтра после обеда. Разгребать будем оперативно.”

Ответ пришел почти мгновенно, ассистентка, как всегда, была на связи.

“Олеся, с возвращением! Все поняла. Списком закину. Вы уверены, что завтра? Может, еще день отдохнете?”

“Нет. Нужно работать. Будет много дел.”

Отправив это, она почувствовала слабое, почти болезненное удовлетворение. Работа. Вот он, якорь. То, что никогда не предавало. То, что имело четкие правила, сроки, результат. В мире цветных шаров, смет и переговоров с поставщиками не было места бархатным коробочкам с бриллиантами, одержимым бывшим и этим дурацкому, щемящему чувству потери того, чего, по сути, и не было.

Она закрыла ноутбук и пошла в ванную. Отражение в зеркале заставило ее вздрогнуть. Бледное, осунувшееся лицо, огромные темные круги под глазами, в которых застыла смесь усталости и непролитых слез. Она быстро умылась, пытаясь смыть с себя и дорожную пыль, и остатки праздника, и призрачные прикосновения, которые все еще жгли кожу.

Она надела самую старую, растянутую и самую удобную футболку и легла в постель. Кровать казалась огромной и холодной. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но не получалось. Каждая клеточка тела помнила его тепло, его вес, его дыхание на своей шее. Эти воспоминания были теперь не сладкими, а мучительными, как зуд заживающей раны.

Олеся почувствовала подступающие слезы. У нее не получилось сдержать их. Тихо, без рыданий, они просто текли по вискам и впитывались в подушку. Она плакала не только по нему. Она плакала по иллюзии, которую сама себе создала. По тому короткому, ослепительному моменту, когда ей показалось, что счастье возможно. По своей собственной глупости, что позволила себе поверить в сказку, да еще и с таким неподходящим главным героем.

Когда сил плакать не осталось, она перевернулась на спину и глубоко задышала, пытаясь успокоиться. Завтра будет работа. Завтра нужно будет встать, принять душ, надеть деловой костюм и снова стать владелицей успешной студии, профессионалом, который не разменивается на ерунду. Олесей, которой никто не нужен.

Она закрыла глаза. Но сон все не приходил. Вместо него в темноте звучал гулкий, неумолимый звук одиночества, которое никогда раньше не было таким громким. И тихий, предательский шепот надежды, что завтра, возможно, будет хоть чуть-чуть легче.