Притворись моим на Новый год!

40

Максим

Машина Максима медленно отъехала от знакомого подъезда, но он не направился домой. Он просто ехал по ночным улицам Москвы, куда вел светофор, куда поворачивали другие машины. Город сиял миллионами холодных огней, но для него все это было пустым, лишенным смысла фоном.

Он видел ее в последний раз — как она вышла из машины, прямая и негнущаяся, как маленькая, гордая фигурка, несущая на себе весь груз его лжи и своего разочарования. Звук захлопнувшейся двери отозвался в нем глухим ударом, как приговор.

Он доехал до своей квартиры в тихом, престижном районе, загнал машину в подземный паркинг и поднялся наверх. Тишина в его апартаментах была иного свойства, чем в квартире Олеси. Здесь всегда было тихо. Здесь царил порядок, выверенный дизайнером интерьеров, дорогие материалы, безупречная чистота. И полная, оглушающая пустота. Особенно сейчас, когда Поля была у бабушки.

Он скинул куртку, не включая свет, и подошел к панорамному окну. Вид на ночной город открывался захватывающий, но он его не видел. Он видел ее лицо в свете уличного фонаря перед тем, как она захлопнула дверь. В ее глазах не было ненависти. Была усталость. Такая глубокая, окончательная усталость, от которой у него сжалось все внутри. Он убил в ней что-то. Что-то важное. Тот самый крошечный росток доверия, что начал пробиваться сквозь толстый слой ее защит.

И он понимал теперь, со всей ясностью, пришедшей слишком поздно, что совершил роковую, непростительную ошибку. Не в том, что связался с Кристиной — это было ошибкой давней и болезненной. Ошибка была в том, как он обошелся с Олесей. Он пытался управлять ситуацией, как бизнес-кризисом. Просчитать риски, минимизировать потери, контролировать информацию. Он думал, что если скрыть неприятную правду, то у него будет время, чтобы закрепиться в ее жизни, стать для нее настолько важным, что эта правда уже не будет иметь значения.

Он был идиотом. Самонадеянным, глупым идиотом.

Его рука непроизвольно потянулась к телефону. Он открыл чат с ней. Их переписка была короткой — несколько сухих сообщений по организации поездки, потом смешные обсуждения их «легенды», потом... ничего. Пустота.

Он начал набирать. Сначала медленно, подбирая слова, потом все быстрее, почти отчаянно, выплескивая на экран все, что накопилось.

“Олеся. Я знаю, что ты не хочешь меня слышать. И имеешь полное право. Я не прошу прощения за ложь. Я заслужил каждый твой холодный взгляд. Я пишу, потому что должен сказать это, даже если ты удалишь сообщение, не читая. Я испугался. Твоего недоверия, которое я чувствовал с первой минуты. Я увидел шанс — сумасшедший, единственный — и схватился за него, решив, что смогу все проконтролировать. Что смогу «заслужить» право на правду. Я пытался играть по своим правилам в игре, где правил не было. Где были только чувства. Мои чувства к тебе, которые начались не в баре год назад, а в тот момент, когда ты подошла к моему столику с этим безумным предложением. Я искал тебя целый год, Олеся. После той ночи. Я не мог забыть тебя. И когда ты появилась снова, я решил, что это судьба дает мне второй шанс. И я все испортил. Я разрушил его своей трусостью и маниакальным желанием все контролировать. Ты была права — я боялся тебя потерять. И из-за этого страха потерял тебя наверняка. Я не знаю, можно ли что-то исправить. Но я должен был сказать тебе это. Хотя бы так.”

Он перечитал текст. Длинный, эмоциональный, несвойственный ему. Полный признаний, которые он никогда и никому не делал. Он добавил в конце:

“И да — я люблю тебя. Наверное, с той самой первой ночи. И точно — с момента, когда ты, злая и прекрасная, спорила со мной о том, как вешать синий шар на елку.”

Он замер, палец завис над кнопкой отправки. Это был прыжок в пропасть. Последняя попытка достучаться.

В последний момент он стер все сообщение и написал короткое:

“Просто дай мне знать, что ты в порядке.”

Он нажал “Отправить”. Сообщение ушло. Две галочки — доставлено. Он не отрывал взгляда от экрана, словно ожидая, что вот-вот появится ответ... Любой ответ. Даже гневный. Даже сухое “все хорошо”.

Прошло пять минут. Затем десять. Экран погас от бездействия. Он включил его снова. Сообщение прочитано. Время чтения — две минуты назад.

“Я в порядке. Не пиши мне больше.”

Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Эти слова резанули больнее, чем все ее обвинения. Вежливо и холодно она вычеркивала его из своей жизни. Ставила точку.

Он сидел так долго, пока за окном ночь не начала постепенно светлеть, уступая место пепельному зимнему рассвету. В квартире по-прежнему было темно и тихо. Но теперь эта тишина была наполнена осознанием полного, абсолютного провала. Он нашел то, что искал всю жизнь, и потерял это из-за собственной глупости. И самое страшное было в том, что он прекрасно понимал — она права. Он не заслуживает второго шанса. Он даже не заслуживал того первого, что ему так нелепо выпал.

Где-то в глубине сознания шевелился план. Что-то сделать, доказать, исправить. Но сейчас, под ледяным душем ее слов «не пиши мне больше», все эти планы рассыпались в прах. Оставалось только это тихое, беспросветное осознание потери и глупая, ребяческая надежда, что когда-нибудь, может быть, боль станет чуть меньше. Но он в это не верил.