Притворись моим на Новый год!

41

Дни, последовавшие за их расставанием, сплелись для Олеси в один долгий, монотонный, болезненный отрезок времени. Утро начиналось не с солнечного света, а с тяжёлой пустоты в груди, и заканчивалось бессонной ночью, где в темноте оживали его улыбка, его прикосновения, его вранье.

Первые три дня Максим звонил. Сигнал разрывал тишину её квартиры, настойчивый и беспощадный. Телефон вибрировал на столе, освещаясь его именем на экране — тем самым, которое она когда-то сохранила с улыбкой, добавив смайлик-сердечко. Олеся смотрела на эти вспышки, стискивая зубы до боли. Слишком поздно.

Пальцы рефлекторно тянулись к кнопке ответа, но разум был сильнее. Она не брала трубку и не сбрасывала. Просто ждала, пока звонок прервется сам. После каждого такого молчаливого диалога она чувствовала себя истощённой, будто пробежала марафон. А потом, на четвёртый день, звонки прекратились. И эта тишина оказалась страшнее.

На пятый день раздался стук в дверь. Твёрдый, настойчивый, знакомый. Сердце Олеси провалилось в пятки, а затем заколотилось с такой силой, что звенело в ушах. Она замерла посреди гостиной, буквально вжавшись в пол. Стук повторился.

— Олеся. Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста.

Его голос, приглушённый дверью, звучал хрипло, устало, без привычной уверенности. В нём слышалось отчаяние, которое зеркалило её собственное. Каждая клетка её тела рвалась к этой двери. Ей хотелось вцепиться в него, трясти, кричать, плакать, спрашивать "почему", а потом просто прижаться и забыть всё. Но перед глазами вставали образы: шикарная Кристина на его плече в инстаграме, дерзкая записка к бриллиантовому браслету, его испуганные глаза в момент лжи. Она не могла. Доверие словно хрустальны бокал было разбито вдребезги, и теперь каждый шаг к нему причинял боль от острых осколков.

Она не дышала, прижав ладонь ко рту. Стук стих. Послышались шаги, удаляющиеся по лестничной клетке. Только тогда она позволила себе выдохнуть — прерывисто, со сдавленным всхлипом. Съехав по стене на пол, она обхватила колени руками и заплакала. Тихими, бессильными слезами, от которых не становилось легче. Он пытался. Он пришёл. А она… она его не впустила. И теперь в пустой квартире остались только она, её боль и призрак того, что могло бы быть.

Спасаться было негде. Только работа могла стать плотиной, сдерживающей этот поток тоски. И как по злой иронии судьбы, следующим крупным заказом её студии "Сокол" был новогодний корпоратив для крупной IT-компании. Ирония заключалась не только в праздничной тематике, которая теперь резала по живому, но и в масштабе: два зала, три сотни гостей, сложная инсталляция со светом и звуком, десятки метров гирлянд. То, что раньше было для неё источником радости и гордости, теперь превратилось в испытание.

Олеся с головой ушла в подготовку. Она всегда приходила первой и была последней, кто уходил. Составляла сметы, вела переговоры с подрядчиками, лично проверяла каждую гирлянду, каждую ветку искусственной хвои. Она заставляла себя быть безупречной, точной, эффективной. На совещаниях её голос звучал ровно, решения были взвешенными. Коллеги уважительно кивали, восхищались её собранностью. Никто не видел, как её руки слегка дрожали, когда она перебирала образцы тканей для драпировок, или как она замирала, уставившись в одну точку, услышав по радио песню, под которую они с Максимом танцевали.

И вот настал день монтажа. Пространство ивент-холла постепенно преображалось. Устанавливали каркасы, натягивали белоснежные ткани, монтировали световые приборы. И повсюду — гирлянды. Коробки за коробками, бобины за бобинами. Тёплый жёлтый свет, холодное белое сияние, мерцающие разноцветные огоньки.

Олеся руководила процессом, делая пометки в планшете.

— Эта гирлянда — на главную арку. Эту — потуже натянуть, провисает. Эту проверьте на мигающий режим.

И вдруг, при разгрузке новой партии, её взгляд упал на гирлянду со сферическими лампами-шариками матового золотистого свечения. Такие же висели в гостиной её родителей. Такими же они с Максимом украшали ту самую ёлку. Он поднял её тогда на руки, чтобы надеть звезду. Его смех, его уверенные руки на её талии, его дыхание у неё в волосах…

Боль накатила внезапно и остро, стало нечем дышать. Она резко отвернулась, делая вид, что проверяет другую коробку. Но образ уже завладел ею. Не гирлянды напоминали ей о его глазах. Его глаза, казалось, смотрели на неё из каждого огонька. Тёплые, карие, то искрящиеся смехом, то затуманенные серьёзностью, то полные той самой жгучей, неподдельной нежности, которую она приняла за правду. Как можно было так искусно лгать, глядя такими глазами?

— Олесь, ты как? — осторожно спросила помощница, заметив её замерший, потерянный вид.

— Всё нормально, — автоматически ответила Олеся, заставляя себя сделать глубокий вдох. — Просто устала. Продолжаем.

Она вернулась к работе, но магия была разрушена. Теперь каждый сверкающий провод, каждая лампочка казались не частичкой праздника, а крошечным острым напоминанием. Гирлянды опутывали зал, и ей казалось, что они опутывают и её сердце, сжимая его холодными, бездушными огнями. Она организовала этот праздник для других — для беззаботных, смеющихся людей, которые будут танцевать, пить шампанское и загадывать желания под бой курантов. А сама стала изгоем в собственной сказке, где единственным желанием было перестать чувствовать эту всепоглощающую боль.

Когда монтаж был закончен и зал засверкал в полную силу, команда радостно ахнула. Это было и правда красиво и стильно: современная зимняя сказка. Олеся стояла в центре этого сияющего великолепия, абсолютно одинокая. Её отражение в огромных зеркальных стенах казалось призрачным, растворяющимся в миллионах огней. Гирлянды мерцали, переливаясь, создавая волшебство для кого-то другого. А для неё они были лишь безмолвными свидетелями того, как легко рождается иллюзия и как мучительно она разбивается, оставляя после себя лишь ослепительный, холодный и бесконечно одинокий свет.