Притворись моим на Новый год!

42.

Видеть страдания Олеси для Машки было невыносимо. Её всегда жизнерадостная, огненная подруга превратилась в бледную, молчаливую тень. Она механически работала, отказывалась от встреч, а в её глазах, которые раньше искрились смехом и дерзкими идеями, поселилась тупая, непреходящая боль.

Маша, которая сама навязала идею с «наёмным бойфрендом», чувствовала жгучее чувство вины. Она видела, как вспыхнуло между Олесей и Максимом, слышала это настоящее, неподдельное счастье в голосе подруги под Новый год. И теперь наблюдала за его мучительным угасанием.

— Не могу больше это видеть, — решительно заявила она себе, наливая в две большие кружки крепкого капучино с тройной порцией сиропа. — Они оба несчастны. Это какое-то недоразумение!

Маша приехала к Олесе без предупреждения, с кофе, тёплыми круассанами и железной решимостью. Она застала Олесю за столом, уставленным образцами тканей и светодиодных лент. Та выглядела измотанной, но собранной.

— План спасения в действии, — объявила Маша, расставляя угощения на столе. — Перерыв на кофепитие и откровенный разговор.

Олеся слабо улыбнулась, поблагодарила, но её глаза оставались отсутствующими. Они пили кофе, говорили о работе, о клиентах, о чём угодно, кроме главного. И Маша не выдержала.

— Олесь, хватит, — мягко, но твёрдо сказала она, кладя руку на холодную руку подруги. — Ты медленно убиваешь себя. Он тоже.

При упоминании Максима Олеся вздрогнула, словно её ударили током. Она отодвинула кружку.

— Не надо, Маш.

— Надо! Я видела, как вы смотрели друг на друга. Это было… настоящее. Такое не подделать. Он не актёр. А ты… ты просто расцвела с ним.

— И что? — голос Олеси прозвучал резко, с непривычной для неё горечью. — Это делает ложь менее горькой? Он притворялся с самого начала! Он знал меня, искал меня, а я для него была… чем? Возможностью войти в роль? Или просто удобным прикрытием от своей опасной бывшей?

— Он объяснил! — горячо вступилась Маша. — Кристина — его прошлое, от которого он не мог избавиться. Он боялся тебя потерять, вот и соврал. Это глупо, да, это неправильно, но это из-за страха, а не из-за подлости!

Олеся резко встала и подошла к окну, спиной к подруге. Её плечи были напряжены.

— Страх, Машка? А какие у меня были страхи? Я открыла ему дверь в свою жизнь, в свою семью, в самое больное — свою неуверенность, насмешки Лизы. Я доверилась. А он… он в это самое время скрывал от меня целую жизнь. Фотографии, звонки, подарки с бриллиантами. Каждый его нежный взгляд, каждое «солнышко» после этого кажется… спланированной сценой. Как я могу отличить, где был он, а где — его роль? Как мне теперь верить хоть одному его слову?

Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Маша подошла к ней, желая обнять, но Олеся сделала шаг в сторону.

— Он солгал, — повторила она, и в этих двух словах звучала вся вселенская усталость и непоколебимость. — Не раз. Не по мелочи. Он построил на лжи всё, что было между нами. Даже если в какой-то момент игра стала правдой… фундамент-то гнилой. И этот дом рано или поздно рухнул бы на нас же.

— Но он же признался! Раскаялся! Он звонил, писал и даже приезжал! Он борется за тебя!

— Это не борьба, Маш. Это устранение последствий, — холодно возразила Олеся, поворачиваясь. В её глазах стояли слёзы.

— Он боролся бы, если бы сразу сказал правду. Если бы не прятал Кристину, а честно сказал: «У меня есть проблемы из прошлого, но они не имеют к нам отношения». Я могла бы злиться, обижаться, но я бы уважала его за честность. А так… так он просто пойманный на горячем мальчик, который теперь пытается заткнуть дыры в своей истории. Мне это не нужно.

Маша смотрела на подругу и видела не просто обиду, а глубокую, принципиальную позицию. Это была не капризная гордыня, а защита последних остатков своего достоинства, которое и так было сильно потрёпано предательством Антона.

— Ты его любишь? — тихо спросила Маша самый главный вопрос.

Олеся закрыла глаза. На её лицо на несколько секунд накатила такая невыразимая боль, что Маше стало страшно. Когда она открыла их снова, в них была только пустота.

— Машунь, прошло слишком мало времени. К тому же, не имеет значения. Любовь без доверия — это пытка. Я уже прошла один ад недоверия с Антоном. Я не позволю себе войти в другой. Даже если…

“Даже если сердце разрывается,” — мысленно закончила она.

Маша поняла, что все её аргументы разбиваются об эту стальную стену боли. Она пыталась достучаться до сердца, а говорила с неприступной крепостью, возведённой из горького опыта и сломанных обещаний.

— И что теперь? Навсегда одна? Работать до изнеможения, чтобы не чувствовать?

— Теперь — жить, — ответила Олеся, и её голос впервые за весь разговор звучал чуть твёрже. — Жить одной. Дышать, работать. Может быть, когда-нибудь… эта боль притупится. Но строить что-то с ним, зная, что в основе лежит обман, — я не могу. Просто не могу физически.

Маша обняла её насильно, прижала к себе. Олеся сначала напряглась, а потом обмякла, спрятав лицо на плече у подруги. Она не плакала. Просто стояла и глубоко дышала.

— Прости, что ввязала тебя в эту авантюру, — прошептала Маша, чувствуя ком в горле.

— Не ты. Это был мой выбор, — тихо ответила Олеся. — И мой урок. Дорогой и болезненный.

Маша уехала, оставив недопитый кофе и гнетущее чувство бессилия. Она звонила Максиму.

— Она непреклонна, Макс. Её главный аргумент — ложь. Она не может её перешагнуть.

В трубке повисло долгое молчание, а затем глухой, разбитый голос ответил:

— Я понимаю. Я сам всё уничтожил. Спасибо, Маша.

Маша положила трубку, глядя в окно на сумеречный город. Она так хотела счастливого конца для своей лучшей подруги. Но, видимо, не все истории заканчиваются примирением под занавес. Иногда самым сильным и самым горьким финалом становится тихое, одинокое «нет», сказанное сквозь боль, но во имя самого себя.

______________

Поздравляю с Рождеством Христовым!