Притворись моим на Новый год!

46

— Какая… тётя-фея, Полина?

Олеся стояла, прислонившись к краю стола, и не могла отвести глаз от девочки. Поля робко держалась за руку отца, но её глаза с недетской серьезностью изучали Олесю.

— Та, что была на моём дне рождения, — девочка сделала шаг вперед, её серьёзность начала таять, уступая место детскому оживлению. — Год назад. Помнишь? Там был большой торт в виде замка, и все ребята из садика. А потом ты надела блестящее платье и корону… и стала волшебной Феей Праздника. Ты показывала фокусы с конфетами и запускала мыльные пузыри, которые не лопались! Ты сказала, что каждый пузырь — это одно сбывшееся желание.

Олеся вдруг вспомнила. Да, был такой заказ. Срочный, нервный. День рождения дочки какого-то бизнесмена в престижном детском клубе. Дорогущая аниматорская группа, а их ведущая актриса слегла с температурой за три часа до начала. Отменять было нельзя — всё оплачено, гости приглашены. Пришлось спасать ситуацию самой. Она наспех надела резервный костюм Феи — блестящее голубое платье, дурацкую, но милую корону с подвесками и, вспомнив пару трюков из студенческой молодости, провела целый час, развлекая два десятка перевозбуждённых малышей. Это был адский стресс, но в конце маленькая именинница обняла её и прошептала: «Ты самая лучшая фея».

И этой именинницей была Поля. Дочь Максима.

Олеся медленно опустилась на стул, словно у неё подкосились ноги.

— Это был… твой день рождения?

— Угу! — Поля радостно кивнула. — А на следующий день я нарисовала тебя и показала папе. Я сказала: «Папа, смотри, это тётя-фея с праздника. Та, что была такая красивая и так здорово грустила в конце». Ты же помнишь? Когда все ушли, и ты сидела одна в углу зала и смотрела в окно. Ты была похожа на принцессу из мультика, которая потеряла своё королевство.

Олеся закрыла глаза. Она помнила. После шума и визга детей, после улыбок родителям, после того как всё закончилось и команда начала собирать реквизит, её накрыло волной тоски. Накануне она узнала об измене Антона. И посреди этого яркого, детского счастья она чувствовала себя абсолютно одинокой и разбитой. Она присела на минутку, чтобы перевести дух, и не заметила, как за ней наблюдают чьи-то детские глаза.

— Я… я не знала, что ты это видела, — прошептала Олеся.

— А папа сказал, что тётя-фея, наверное, устала, потому что дарит праздник другим, а себе забывает, — серьёзно продолжила Поля. — И что надо пожелать ей самой много-много счастья. Я так и сделала. Загадала на самом большом мыльном пузыре.

Максим стоял, не двигаясь, его взгляд был прикован к Олесе. Всё его существо было сосредоточено на ней, на каждой её эмоции.

— Я пришёл забрать Полю в самом конце, — тихо начал он. — Увидел тебя в том уголке. В блестящем платье и короне, с абсолютно пустым, несчастным лицом. Это было… парадоксально. Фея, дарующая радость, сама выглядела абсолютно разбитой. Эта картинка врезалась мне в память.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— А позже, когда сам был на грани отчаяния из-за сделки, которая грозила обрушиться, я зашёл в тот бар. И увидел тебя. Ты была той же самой грустной феей, только без короны. Пьяной, отчаянной, рассказывающей незнакомцам о своём горе. А потом Поля нарисовала “тетю-фею”. Я искал тебя. Спрашивал в той студии. Мне сказали, что хозяйка брала частный заказ, но контакты не разглашают. «Тётя-фея» с того утренника для меня снова стала призраком. До того дня в ресторане, когда ты сама подошла ко мне с безумным предложением о найме. Это была… судьба. Или насмешка. Я не знаю.

Поля тем временем аккуратно развернула свою папку для рисования. Она была потрёпанной на углах, явно любимой. Девочка открыла её на первой странице.

— Я тебя рисовала, — просто сказала она, протягивая папку Олесе. — Когда папа скучал. Чтобы ему было не так грустно.

Олеся взяла папку дрожащими руками. На первом листе был тот самый рисунок, сделанный на следующий день после утренника. Узнаваемое лицо, корона, блестящее платье. Но на следующем рисунке она была уже в обычной одежде, какой-то, видимо, придуманной ребёнком. На третьем — смеющейся. Рисунки шли один за другим, явно созданные в разное время: линии становились увереннее, цвета — ярче. Была Олеся с воздушными шарами, Олеся, пьющая чай из большой кружки (Максим, должно быть, описывал), Олеся, смотрящая на звёзды. На одном из последних рисунков она была в новогоднем колпаке, а рядом — Максим и сама Поля, держащиеся за руки.

— Папа говорил: «Нарисуй её вот такой, весёлой», или «Нарисуй, как будто она о чём-то хорошем думает», — пояснила Поля, листая страницы вместе с Олесей. — А я спрашивала: «Папа, а кто она?» А он говорил: «Она… тётя-фея. Самая настоящая. И, может быть, когда-нибудь она станет нашей».

Олеся не могла больше сдерживать слёз. Они текли по её щекам горячими потоками, смывая недели обиды, недоверия и боли. Она смотрела на эти детские рисунки — хроники тоски и надежды её отца, запечатлённые рукой его дочери. Это была исповедь о вере в чудо, которое однажды само постучалось в его дверь в образе отчаявшейся женщины с предложением сыграть в любовь.

Она подняла глаза на Максима. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни защиты, ни оправданий. Была лишь обнажённая, невыносимая правда и мольба.

— Вот это моя самая любимая, — Поля вытащила из середины папки лист, бережно разглаженный. На нём была нарисована Олеся в том самом блестящем платье феи, но вокруг неё сиял жёлтый круг, как солнце. А внизу, старательно, печатными буквами было выведено: «ПАПИНА ПРИНЦЕСА».

— Папа сказал, — девочка подняла на Олесу свой ясный, чистый взгляд, — что принцесса — это не та, что живёт в замке. А та, что может сделать папу счастливым. Ты сделаешь?