Привязанные

Пролог

В ту ночь Кайану было пять лет.

Он проснулся оттого, что лунный свет перестал пробиваться сквозь тяжёлые шторы. Кто-то — должно быть, нянька — закрыл их слишком плотно, и в детской стало совсем темно. Он позвал — тихо, потому что в пять лет уже знал, что громкий крик неприличен. Никто не отозвался.

Он слез с кровати. Мраморный пол обжёг ступни холодом, но Кайан не заплакал. Он вообще редко плакал. Говорили, что он слишком серьёзен для своих лет, слишком спокоен, и это пугало нянек больше, чем если бы он бился в истерике.

Дверь в коридор оказалась незапертой. Потом он подумает, что это было странно — в императорском крыле всегда стояла стража. Но в ту ночь коридоры были пусты, а факелы горели вполнакала, словно весь дворец затаил дыхание.

Он хотел найти мать. Это было простое детское желание: прижаться к ней, почувствовать знакомый запах розового масла и уснуть под мерный стук её сердца. Иногда, когда отец был в отъезде, она брала его к себе в постель. Кайан любил эти ночи больше всего на свете.

Он шёл долго. Ноги сами вынесли его вниз по винтовой лестнице, через галерею с портретами предков, мимо зала, где днём заседал совет. Он никогда не был здесь без сопровождения. Воздух пах сыростью и чем-то сладким — духами, которые любила мать.

Он нашёл её во дворе.

Внутренний двор замка был залит лунным светом, и в этом свете всё казалось нереальным, словно на картине, которую он однажды видел в книге — про ангелов и грешников. Мать сидела на каменной скамье, обвитая плющом, и смеялась. Кайан никогда не слышал, чтобы она смеялась так — громко, отрывисто, с каким-то звериным восторгом.

На ней было платье, которое он не узнавал: тонкое, почти прозрачное, сползшее с одного плеча. Волосы распущены, и в лунном свете они казались не золотыми, как днём, а белыми.

Мужчина стоял на коленях перед ней.

Кайан не узнал его. Это был не отец. Он был моложе, смуглый, с длинными волосами, заплетёнными в воинскую косу. Одежды на нём почти не было, и Кайан видел его спину — широкую, покрытую каплями пота, которые мерцали как драгоценные камни.

Мужчина целовал мать. Целовал так, как Кайан никогда не видел, чтобы целовали люди. С жадностью, с болью, с чем-то ещё, что пятилетний ребёнок не мог назвать, но что навсегда врезалось в его память как запах грозы.

Мать запрокинула голову, и Кайан увидел её лицо. Оно было прекрасным — таким же прекрасным, как всегда, но в нём было что-то новое. Что-то пугающее. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, и она смотрела не на мужчину, а прямо перед собой, в ту сторону, где за колонной стоял маленький принц в ночной рубашке.

Она смотрела на него.

Она видела его.

Кайан замер. Он ждал, что она остановится, оттолкнёт мужчину, скажет, что это игра, что всё будет хорошо. Но мать не отвела взгляда. Она медленно улыбнулась — той улыбкой, которую он никогда раньше у неё не видел, — и запустила пальцы в волосы любовника, притягивая его ближе.

– Не бойся, — сказала она потом, когда всё закончилось и мужчина ушёл, а Кайан всё стоял за колонной, дрожа от холода и чего-то ещё. — Это просто любовь.

Она подошла к нему, поправила рубашку, провела ладонью по его щеке. От неё пахло розами и потом.

– Никому не говори, — добавила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то твёрдое, почти угрожающее. — Это наш секрет. Ты ведь умеешь хранить секреты, мой ангел?

Кайан кивнул. Он умел. С этого дня он научился молчать так, как не умел никто в империи.

Три года спустя императрица Элиза заболела.

Сначала это казалось пустяком — лёгкая простуда, кашель, который не проходил. Потом она начала худеть. Глаза ввалились, золотые волосы потускнели, кожа приобрела восковой оттенок. Лучшие лекари империи ломали головы над её недугом, но ничего не могли поделать.

Кайану было восемь лет, когда он впервые заметил, что мать перестала смеяться.

Он приходил к ней каждый день. Сидел у постели, смотрел, как она мечется в горячке, как срывает с себя простыни, шепча что-то неразборчивое. Иногда в её бреду проскальзывали имена, которых он не знал, и тогда стоящие в углу фрейлины опускали глаза.

Отец навещал её редко. Когда приходил, стоял у двери, сложив руки на груди, и лицо его было непроницаемо. Кайан не понимал, почему он не подходит ближе, не берёт её за руку, не говорит, что всё будет хорошо. Но император Эдвард никогда не произносил таких слов.

Однажды, когда Кайан держал мать за руку, она открыла глаза. В них на мгновение вернулась прежняя ясность.

– Ты стал таким красивым, — прошептала она, проводя сухими пальцами по его щеке. — Слишком красивым. Это опасно.

Он не понял.

– Они будут бояться тебя, — продолжила она, и в уголках её глаз блеснули слёзы. — И будут хотеть тебя. И те, и другие. А ты… ты никому не позволяй себя любить, слышишь?

– Почему? — спросил он.

Она не ответила. Она смотрела на него долгим, странным взглядом, а потом сказала то, что он запомнил на всю жизнь:

–Потому что любовь — это грязь, мой ангел. Такая же грязь, как и всё остальное.

Она умерла через три дня.

Это случилось на рассвете. Кайан спал в кресле у её постели, когда услышал, как фрейлина вскрикнула. Он открыл глаза и увидел, что лицо матери стало спокойным, почти счастливым, будто она наконец избавилась от чего-то тяжёлого.

Он не заплакал. Он сидел и смотрел, как служанки закрывают ей глаза, как приносят масло для бальзамирования, как за окнами начинает светать. В какой-то момент в комнату вошёл отец. Он посмотрел на тело императрицы, потом на сына.

– Ты будешь жить здесь, — сказал он ровным голосом. — Я назначу тебе регентов. У меня нет времени.

Кайан кивнул. Он уже привык, что у отца нет времени.

На похоронах он стоял в первом ряду, бледный, серьёзный, с идеально прямой спиной. Придворные перешёптывались: «Посмотрите на этого ребёнка. Ни слезинки. Настоящий монстр».

Кайан слышал их. Он запомнил это слово.

Монстр.

Ему было восемь лет, и он только начинал понимать, что ангельская внешность, доставшаяся ему от матери, будет вечным напоминанием о том, что он видел, и о том, что ему запретили рассказывать.

Через месяц после похорон личный лекарь императора, старик с дрожащими руками, передал императору Эдварду запечатанный конверт.

«Что это?» — спросил император, не поднимая глаз.

«Результаты анализа, ваше величество. Те травы, что добавляли в вино её величества… они не лечили. Они убивали. Медленно. Без следа».

Император долго молчал. Потом сказал:

«Уничтожь».

Лекарь поклонился и вышел.

А в детской на верхнем этаже восьмилетний Кайан стоял у окна и смотрел, как из дворца выносят последние вещи его матери. Среди них был сундук с её платьями — теми самыми, тонкими, почти прозрачными.

Он смотрел и не плакал.

Он учился быть сильным.

Он учился быть монстром.

Десять лет спустя

Император Эдвард сидел в тронном зале, опираясь на рукоять меча, и слушал доклад о том, что его старшие сыновья собирают войска на севере.

– Позови командора Алайю, — сказал он, когда докладчик замолчал. — И младшего принца. У меня для них будет поручение.

Он не знал, что в этот момент Кайан стоял на балконе своих покоев, глядя вниз, на плац, где элитная гвардия отрабатывала боевые приемы. Взгляд принца был прикован к высокой фигуре в чёрном плаще и корсете-панцире.

Чёрные волосы развевались на ветру. Две белые пряди сверкали на солнце, как молнии.

Кайан улыбнулся. В этой улыбке было что-то от матери — то же смешение красоты и опасности, которое заставляло людей отводить глаза.

– Ну наконец-то, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Хоть что-то интересное.