Привычка разводиться

Глава 1

Антон

— Матерь Божья! Пресвятая Дева Богородица! — Ирина Викторовна показушно хватается за сердце и откидывается в кресле, едва мы успеваем зайти в кабинет, — Опять вы?

Я падаю на соседний стул, перехватываю её руку и галантно чмокаю сухую, морщинистую кисть с идеальным маникюром.

— Ириночка Викторовна, прекрасно выглядите. Как Зоя, Павлик? Маркиз?

— Не заговаривай мне зубы, Мейхер! — она грозно сводит брови и смотрит на меня с нескрываемой злостью, приблизительно как моя драгоценная тёща, — Ну ты же мне обещал! Ты же мне клялся, что это в последний раз!

— Это в последний! Вот теперь точно в последний! — киваю я.

Чувствую тяжелый, угрожающий взгляд в спину, будто стою со своим заклятым врагом на краю пропасти, и в любой момент рискую получить увесистый пинок под зад и полететь вниз.

— Хм-м, хм-м, — грозно раздается сзади, что лишний раз подтверждает мои опасения.

Я поднимаюсь со стула, иронично смотрю на свою вот уже пять минут как бывшую жену, держащую в руках свидетельство о разводе и свой паспорт. Протискиваюсь в сторону, указываю рукой на освободившееся место.

— Ave Satan, — говорю с ядовитой ухмылкой, приглашая её сесть.

Сатанина закатывает глаза, плюхается рядом с Ириной Викторовной и молча протягивает ей документы. Сотрудница ЗАГСА откладывает свидетельство в сторону и сразу листает книжицу в кожаной обложке. Вздыхает. Берет в руки большую прямоугольную печать.

— Ставлю последнюю. Больше не влезет, — бормочет негромко и примеряется.

Мне хочется высказать свои претензии людям, которые придумали внутреннюю начинку российского паспорта. Для семейного положения отведен всего один разворот — четырнадцатая и пятнадцатая страница. Куда это годится? Почему так мало? На них помещаются только четыре штампа: два о браке и два о разводе, далее, если захочется жениться ещё раз — паспорт придется менять.

Мне тридцать, и я сменил пять паспортов. Теперь придется делать шестой. Слава богу после двадцати пяти лет и не помню какого по счету развода, на меня нашло озарение, что необязательно каждый раз для этого фотографироваться, достаточно — попросить напечатать побольше экземпляров фотографий.

Шлёп — и готово! По кабинету разносится пружинящее эхо. Ничего необычного. Это мой восьмой развод, даже не юбилейный.

Сатанина сегодня немногословна, она сдержано кивает Ирине Викторовне и поднимается со стула. Я тут же его занимаю и заботливо подаю регистратору свой паспорт сразу на нужной странице.

Шлёп — и на меня поднимается замученный взгляд.

— Мейхер, я умоляю тебя больше не приходите! — жалобно стонет регистратор, — Иначе я буду брать с тебя деньги за бумагу и краску.

— Не волнуйтесь, моя дорогая. На этот раз между нами действительно всё кончено.

— Ты сам-то в это веришь? — цокает колко.

Вообще-то, да. Это точно наш последний развод с Геллой. Первые три раза я разводился с ней с такой драмой, будто вместе с ней уходит и моя жизнь. Середина была довольно средней, но местами крайне напряженной, а когда мы разводились в шестой и седьмой раз, я и вовсе был уверен, что это ненадолго. Что скоро мы обязательно друг по другу соскучимся, помиримся, поженимся, поживем счастливо пять или шесть дней, и с превеликим удовольствием продолжим мотать друг другу нервы.

Но не в этот раз. Больше я её не люблю. И даже не знаю, как её теперь называть.

Когда у нас мир и любовь — она Геля. Или даже Ангелина, если уж совсем удариться в сентиментальность. Когда я опять в чем-то виноват и она ходит с лицом мирового диктатора — Гелла. И исключительно Сатанина — когда начинает «пахнуть» новым разводом, плюс пару недель после.

Мы выходим из ЗАГСа почти синхронно, шаги по привычке ещё совпадают. На улице красота — золотая осень. Сатана со своей рыжей головой прекрасно выглядит на фоне кружащихся в воздухе листьев. Я ещё не привык. Она меняет цвет волос каждый раз перед тем, как мы расстаёмся, это уже ритуал. Дочка Мефистофеля намекает мне, что начинает новую жизнь. Рыжая впервые.

Гелла спускается по ступеням и останавливается, я встаю рядом, поворачиваемся, смотрим друг на друга. Судя по её взгляду она рассматривает старое кресло, которое жалко выкинуть, но жить с ним больше невозможно. Придется вытаскивать на помойку котам. А я разглядываю её с ехидной улыбкой и слегка щурюсь от теплого солнца.

— Ну что, Гелла, пока, — вздыхаю с ухмылкой, — Счастья тебе, здоровья. Жениха богатого и терпеливого. Побольше детей…

— Спасибо, Тошенька, — растягивается в широкой, белоснежной улыбке, но глаза убивают, — И ты уж как-нибудь не обделайся.

— Да постараюсь… — смеюсь я, и медленно пячусь назад, — Больше не звони. Даже если просто захочется перепихнуться.

— Антон, — ехидна вновь закатывает глаза, — Если я захочу перепихнуться — я позвоню кому угодно, только не тебе.

— Уже составила список?

Воздух разрезает ее недовольное, ироничное цоканье. На самом деле, я шучу. Может показаться, что я ревную её, но нет. Мне бы даже хотелось, чтобы она поскорее себе кого-нибудь нашла.

— Пока! — она разворачивается на каблуках и гордо вышагивает по яркой, шуршащей дорожке листьев.

Пару секунд я смотрю ей в след, а потом поворачиваюсь в противоположную сторону и иду к своей тачке, не скрывая совершенно счастливого лица.

Ну здравствуй, новая жизнь!