Приют из другого мира. (не) Изгнанная жена Дракона

Глава 2

– А ну, стой, – коротко приказал мужчина, и наш светловолосый Митя замер, как вкопанный. – Если думаете, что можете кого-то привести на подмогу ведьме, это не имеет смысла.

Любопытно, меня и ведьмой обозвали, и своей силой покичились, и детей за сообщников приняли… Интересно только, сообщников чего именно? Что можно замышлять, находясь в какой-то глуши, окружив себя толпой детишек?

Хотя, справедливости ради, некоторые из этих детей по-своему опасны, конечно. За годы работы я натерпелась сполна, толпа трудных подростков порой пострашнее бандитов будет. Я в тёмные подворотни вечерами заходить так не боялась, как являться на работу в дни скандалов с нашим старшим парнишкой, который сейчас, к счастью или нет, скорее всего, ещё спит…

Но не думаю, что мы опасны для местных, если таковые здесь имеются, и тем более для того, кто горой сейчас возвышался надо мной, позволяя мне в лезвии своего клинка видеть собственное, бледное и испуганное отражение. Медные волосы, разметавшиеся по плечам, синяки под голубыми глазами (цвет их мне никогда не нравился, какой-то бутылочный, мутный, как подёрнутое дымкой небо), подрагивающие узкие плечи, обтянутые лишь тонкой тканью ночнушки.

Кто вообще сейчас надевает на ночь сорочки? На мгновение мне стало неловко, пусть и казалось это красивым, к тому же моя сорочка даже напоминает простое летнее платье изо льна. Так что, пусть…

И несмотря на всё это, незнакомец явно меня с кем-то спутал, от того и картину происходящего видит совсем иначе.

– Меня зовут Мария, – дрожащим от напряжения голосом начала я, – вы обознались. Эти дети, мои воспитанники. У них нет никого, ни родных, ни друзей кроме друг друга и меня. Каждый из них пережил больше, чем многие взрослые. В этот интернат специально отбирали детей со «сложным случаем», такова была задумка директора. Он хотел, чтобы из-за этого Дом Одиноких спонсировали, хотел прославиться. Но в итоге не справился, и всё здесь превратилось в хаос. Я пришла на эту работу три года назад, дети стали мне, как родные. У меня никогда не было мужа, я сама сирота… Я впервые вас вижу. Опустите оружие, пожалуйста, вы всех пугаете!

Я сама не заметила, как по щекам моим хлынули слёзы.

Незнакомец сделался озадаченным.

И когда он подступил ко мне, заставив сжаться в комок, мне потребовались все силы, чтобы не лишиться чувств и не отпрянуть от него. Боялась спровоцировать… Это, как с хищниками, которые охотнее нападут, если жертва начнёт бежать, сработает инстинкт.

Здесь всё ощущалось так же.

Но вместо попытки навредить, вместо удара он поднёс к моему лицу свою удивительно изящную руку и длинными, прохладными пальцами снял с моих ресниц слезу.

– Никогда не видел, – прошептал он, – чтобы ты плакала…

А у самого в невероятно синих, будто мерцающих глазах боль такая, что душу мою едва не вывернуло наизнанку.

– Вы меня саму никогда не видели, – немеющими от страха губами прошептала я. – У меня ребёнок в окно упал.

Видимо, последнее прозвучало несколько… инородно и неожиданно, а потому напрочь сбило этот странный, таинственно-болезненный флёр, что окутал нас.

– Осокира, жестокая трава, названная в честь божества лжи и коварства, – взглянув во двор, задумчиво произнёс мужчина. – Она водит по спирали, заставляет идти в центр, путает тропы. Впрочем, протоптать тропы в ней почти невозможно… Даже малая поляна с этой дрянью способна заставить человека блуждать там долгими днями. Ты не знаешь, на твоей родине такое не растёт, Мариша. У нас же её истребляют, а намеренное выращивание карается законом. Или… – он вновь бросил на меня /тот самый/ взгляд. – Ты знала о ней. Для каких целей ты…

Слушать дальше я не стала:

– Меня зовут Мария, дундук!

Годы работы с детьми вынудили научиться маскировать ругательства.

– Мария Дундук… – повторил он задумчиво, рассматривая меня так, словно пытаясь ввести в транс.

Возможно передо мной враг, возможно, это мгновение – моё последнее в жизни, ведь оружие всё ещё сверкает в его руке. А я стою и рассматриваю прекрасное мраморное лицо, волосы, прихваченные с одной стороны шпилькой, что чудом не соскальзывает с шёлковых, наверняка гладких и лёгких прядей, одежду, колыхаемую от каждого движения и самого лёгкого дуновения ветра…

В меня словно ударили красотой и смертельно этим ранили.

Но всё выглядело бы куда волшебнее, даже несмотря на нелепость, если бы не хихиканье близняшек наверху.

Это меня отрезвило.

– Дундук здесь не я, – проронила мрачно, не разделяя больше ни веселья воспитанниц, ни таинственного настроя незнакомца. – У меня ребёнок внизу на штырь напоролся.

Мужчина переменился в лице и выглянул в окно, после чего, не слова больше не говоря, легко и бесшумно, словно кот, скрылся в высокой осокире.

А мгновение спустя мы услышали душераздирающий детский крик. И я с замиранием сердца стала ждать, в каком состоянии мне вернут теперь Рому…

Насколько серьёзно он ранен, хрупкий и без того, справится ли, если потерял много крови? Кто может здесь оказать ему помощь? Есть ли хоть что-то подходящее в аптечке, которую обещал обновить директор?

Не дожидаясь появления незнакомца с ребёнком, я распорядилась, чтобы Ксюша принесла аптечку и проверила, ловит ли здесь связь и работает ли хоть что-нибудь из аппаратуры. И она, несмотря на панику и колотящиеся руки, тут же поспешила всё исполнить. Я же бросилась к входной двери у распахнутого окна, чтобы отомкнуть замок и позволить мужчине внести в дом белого, как полотно, мальчишку…