Призрак и сабля

Глава 37

Замечая, как Иоанн Грозный, в задумчивости прохаживаясь палатами, часто останавливается у окна и пристально смотрит ввысь, Малюта Скуратов не сомневался: великий государь испрашивает у небесных покровителей царства Московского совета и благословения в делах мирских. И никогда б не догадался главный опричник, что мысли царя не воспаряли к Богу, а смотрел Иоанн Васильевич всего лишь на верхние, получердачные окна привратной сторожевой башни. Всегда, в любое время года, даже в самую лютую стужу, они были открыты настежь, а в ночное время, словно на маяке, там горел свет.

Все стены странной горницы загромождали высокие полки, достающие аж до куполообразного, как в церкви, потолка, заставленные и попросту заваленные всевозможными фолиантами и манускриптами. Инкунабулы, в дорогих переплетах из тисненой кожи и украшенные самоцветными каменьями, соседствовали с простыми рукописями, кое-как зажатыми двумя грубо отесанными дощечками. Но при более внимательном рассмотрении, обнаруживалась определенная закономерность, и возникала уверенность, что хозяин библиотеки точно знает, что и где у него храниться.

Сам библиотекарь, или по старинке — архивариус, тщедушный человечек, усердно перебеливающий за конторкой какую-то бумагу, был горбат, невысок ростом, и чтоб дотянуться до столешницы, вынужден был стоять на специально придвинутой дубовой скамейке. Приступка была достаточно устойчива и широка, чтоб человечек мог по ней прогуливаться, не спускаясь на пол. Что он время от времени и проделывал, забавно притопывая валенками. За оттопыренными ушами у него торчали остро отточенные гусиные перья, а пальцы и нос напоминали цветом спелые сливы. Человечек был одет в толстые домотканые штаны, а поверх теплого стеганого кафтана, его грудь и спину закрывали, повязанные крест-накрест два пуховых платка. Обширную плешь, заметную, когда архивариус почесывал затылок, прикрывал давно подзабывший лучшие годы, валяный колпак.

Он почти никогда не спускался в людскую, а еду ему приносила и убиралась в комнате глухонемая старуха, столь преклонных лет, что было непонятно, как ей вообще удавалось ежедневно подниматься и спускаться крутой лестницей, ведущей на верхний этаж. И никто кроме царя, разве что дворовой Козьма, ровесник самого терема, не знал и не догадывался, что там обитает домовой Феофан со своей кикиморой.

Сам Иоанн Васильевич озаботился, подбирая для домового подходящее помещение. Ведь царские палаты не крестьянская изба, где всегда отыщется укромное местечко. Тут хоть и просторнее — средь множества комнат, коридоров, анфилад да кладовых, — так зато и народу тьма-тьмущая толчется, с утра и до поздней ночи. Словно улей роится. Домовой же всей этой суеты терпеть не может, того и гляди сбежит — где поспокойнее. А что за хозяйство без домового? И не важно, мужицкое оно, или самого царя-батюшки. Без присмотра — всё, как есть, прахом пойдет. Вот и приглядел Иоанн Васильевич своему домовому и жилье нешумное, тихое и, чтоб не заскучал невзначай, — дело важное. Такое, что не каждому доверишь — за врагами присматривать. Да не за глупцами, что на царских глазах куролесить вздумают. Тех изменщиков он и сам со свету сживет, да в пепел развеет. Опричнина быстро в силу вошла, теперь не своротишь. А вот за теми, которые на собственных престолах сидят да на Русь облизываются, — за теми глаз да глаз нужен. Не ровен час, всякое случиться может. И басурмане, и латиняне, только пока силу видят, дружелюбно кланяются и сладко улыбаются, — а почувствуют слабину, как волки набросятся.   

Но кому столь важное дело поручить можно, чтоб по совести, без обману? Чтоб не терзаться после бессонными ночами: а не зреет ли и здесь крамола? Не продался ли доверенный человек врагам заклятым? Малюта у царя один, все дыры им не заткнешь. А прочим — нет у Иоанна веры. Слишком падки людишки на злато. Не токмо царя и государство, мать родную продадут. Заплатил бы кто изрядно…

А домовой неподкупен. Нет у него нужды ни в деньгах, ни в драгоценностях. Одной заботой о добре хозяйском, как и государь, живет он. Такого не собьют с пути истинного, не уговорят на измену. И резон прямой. Что для домового важнее всего? Чтобы его хозяйство — дом исправным был. Крыша не прохудилась, стены не обветшали… Ну, так те же стены — они и внутри, и снаружи свои. Одним слово, уговорил Иоанн Васильевич. И стал домовой Феофан заправлять службой тайного сыска, только не внутри государства, а снаружи — за пределами Московии. И тех, кто ради добра страны, готов был жизнью рискнуть, по царской указке, тайный дьяк тоже подбирал в основном среди оборотней. Тех, кому двойственная сущность не позволяла уживаться с соседями, и не давала долго на одном подворье засиживаться. А государева служба позволяла неприкаянным бедолагам и документы нужные справить, и с места на место перебираться, не вызывая подозрений и лишних вопросов. Особенно у церковников. Пока еще не возомнивших себя высшей властью и покорных воле помазанника Божьего.

Чуткие уши домового уловили шум создаваемый крыльями большой птицы мгновением раньше, чем огромный беркут влетел в распахнутое окно. Орел привычно опустился на пол и оборотился человеком. Не глядя протянул руку, подхватил с рундука овечий тулуп и набросил его себе на плечи.

— Вечер добрый, хозяин. Чем нынче гостей потчевать будешь?

— Смотря какие новости гость принес, — в тон опричнику ответил Феофан. — По заслугам и почёт. Иль порядок позабыл, Василий? И то — давненько не показывался. Скоро совсем ляхом станешь…

— Помню… Разные новости, дьяк. Одна, совсем, худая, а вторая — даже не знаю. И так, и эдак повернуть можно.

— А вот об этом не тебе судить, молодец, — хмыкнул домовой. — Ведь знаешь, как оно бывает. Иной раз людишкам докука смертная, а государству — чистый прибыток.