Призрак старых подземелий

Глава 1. О привидениях и исследователях

В обыденной жизни мы периодически сталкиваемся с такими словами, как призраки или привидения, но особого значения этим понятиям не придаём, считая это чем-то вымышленным и неестественным. Упоминания о подобном в лучшем случае вызывают у большинства улыбку, а в худшем – подозрение на помрачение разума, хотя никто и никогда этого полностью отрицать не будет. С одной стороны, ни одна из наук не может объяснить данные явления (если их можно так назвать), а с другой – и полностью отрицать их существование тоже. С данными явлениями, или проявлениями чего-то необъяснимого, люди сталкивались во все времена. Если упоминания о привидениях и призраках в далёком прошлом можно привязать к степени развития мышления того времени, где всё либо обожествлялось, либо демонизировалось, то случаи в современном мире упорно пытаются причислить к тому, чего не может быть просто потому, что не может быть, а зря. Отрицая очевидное лишь из-за того, что не понимаешь его природы, ты отказываешься от огромного пласта знаний, а значит, тормозишь и развитие самой науки. Именно науки, а не наук, ибо всё, что мы изучаем, есть просто части единого целого, где и рассматривать необходимо всё вместе, иначе картина мира будет неполной, словно объёмная мозаика, разобранная на части и сложенная в несколько кучек, где для каждой кучки заданы определённые параметры. Вот так и с привидениями. Те, кому никогда не приходилось с этим сталкиваться, будут всегда их отрицать, но вот попробуйте убедить других – тех, кто с этим столкнулся вплотную. Зачастую даже самые убеждённые скептики после подобного опыта резко меняют своё мнение на противоположное. Именно о такой встрече я и хочу рассказать далее.

Как-то я уже упоминала о своей дворовой компании. Да, давно это было... Было давно, но большинство событий запомнилось на всю жизнь. Основным костяком компании были Женька, Сашка, Серёжка и, естественно, я. Периодически кто-то добавлялся из нашего или соседнего дворов, потом уходили, снова возвращались, но мы оставались неизменными. Заводилой всегда был Женька, который время от времени подкидывал то одно, то другое. Потом мы собирались вместе и решали, интересно это или нет. Сашка был скептиком и очень любил представить события с точки зрения их полной невозможности, заставляя всех остальных искать огромное число вариантов преодоления этих невозможностей. Серёжка – вечно сопливый и отпускающий глупые шуточки, но никогда и ни на что не обижающийся, зато готовый в самую сложную минуту разрядить напряжение либо, наоборот, стимулировать всех к действиям. Я была кем-то типа аналитика, помогающего в поиске разгадок (если это можно было разгадать), а также того, кто разжигал интерес и подталкивал к поиску этих разгадок. Все такие вылазки мы называли «экспериментами» либо «проведением эксперимента», а себя – «исследователями». Громко сказано? Да не сказала бы. Тогда, в моё время, являться исследователем было чуть ли не показателем некой избранности.

Да уж, тогда не было стремления тупо покрасоваться, свисая с башенного крана либо стоя на одной ноге на краю крыши недостроенного дома. Не особо приветствовалось и зимнее катание, зацепившись за автобус, лазание по стройкам на виду у сторожа или демонстративные попытки влезть в охраняемые военные склады, бахвалясь: мол, вон я как могу. Не хочу сказать это за всех, но это просто не вызвало интереса изначально, так как мы не видели цели, а остальное отпало как-то само собой. Опять же – ни цели, ни смысла. В одном случае мы сравнили себя с обезьянами в зоопарке, где ты выглядишь как минимум глупо, а как максимум – превратиться в лепёшку после неудачного трюка не очень-то хотелось, да и выглядело это глупо. Во втором случае, получив пару раз заряд дроби или соли по мягким местам (а тогда особо не церемонились и не выясняли, сколько тебе лет: пара окликов – и залп), осознание пришло именно через «то» место. Знаете ли, после совершённой глупости ради бравады сидеть в ручье, ожидая, когда «вымокнет соль», либо выковыривать тонким вязальным крючком дробины, застрявшие в «мягких местах», а потом штопать одежду, стараясь сделать это так, чтобы не особо заметили дома, – удовольствие, скажу вам, то ещё. Да и потом, как я уже говорила раньше – ни смысла, ни цели. Наши же вылазки зачастую тоже не были безопасны, но смысла лишены не были. Мы хотели знать. Знать то, чего для многих не существовало либо было загадкой, не имеющей логических объяснений. Раз это так, то разгадку надо найти либо хотя бы попытаться это сделать. Свои изыскания мы особо не афишировали и не хвалились на каждом углу; более того, мы считали их секретными и тайными, а себя считали чуть ли не тайными «агентами-исследователями», придерживающимися созданных нами же правил, которых было около двух десятков. Сейчас я их уже толком не помню, но, тем не менее, о своих похождениях мы так никому никогда не рассказывали. Кто-то может возмутиться: мол, как же это можно стрелять по детям, пусть и солью? Да вот так. Как говорится, чего было, то было, и из песни слов не выкинешь. Впрочем, я даже благодарна за столь чёткое «объяснение» границ допустимого. Уж лучше заряд соли в «мягком месте», стимулирующий разум, чем то же пришедшее осознание, но в инвалидном кресле. А так, у нас существовали и свои правила безопасности, которые, кстати, неоднократно нас спасали, так что «абсолютно безбашенными» мы всё ж таки не являлись. Раз мы позиционировали себя как исследователей, значит, необходимо было что-либо исследовать. Так было и в тот день.