Призрак в темноте

Призрак в темноте

(*)

– Это самая нелепая шутка за всю мою жизнь! – с призраками я стараюсь себя сдерживать, всё-таки они уже не несут ответственности за свои поступки и не могут в полной мере за себя постоять. Да за них, откровенно говоря, кроме нашего Агентства и заступиться-то некому, так что терпим, Ниса, терпим!

Но сейчас даже я не выдержала.

– Значит, у вас была коротка жизнь, – спокойно ответил призрак, глядя на меня давно выцветшими серыми провалами глаз, – и это не шутка – вы должны уважать моё желание, вернее, нежелание, оказаться в темноте.

Призрак боится темноты. Призрак! Тот, кто уже не будет ходить по земле, кто оказался достаточно заметным соседом для живых, что обратились к нам, боится темноты.

Призрак…

– Я уважаю ваше желание, вернее, нежелание, – я овладела собой, хотя, признаться, удалось это не с первой попытки. Чего обычно нужно теням жизни? Мести, страха перед забвением, желание ещё раз кого-то увидеть и побыть с близкими – это если они разумны. И выплеснуть неконтролируемую силу, попытаться вырвать из остатков себя ужас и боль, ставшие безумие и гневом – это если их смерть была слишком ужасна или наступила тогда, когда душа не успела приготовиться.

И да, они могут бояться. Но обычно боятся того, что будет, будет за той самой чертой, за которую уговаривают пойти души как раз сотрудники нашего Агентства, в том числе и я. Ещё боятся того, что живые о них забудут, и тут мы бессильны, потому что живые всегда забывают – на то они и живые, это для мёртвых время застывает как плотное желе – ни шага, ни ветерка, а живым…

Волак говорит, что я рассуждаю так, словно сама не живая, а мёртвая. Но я не мёртвая. Я только с ними говорю и ещё сочувствую. И я уважаю покой и силу мёртвых, даже самых безумных душ, куда больше, чем живых, хотя бы от того, что мёртвому и пожаловаться-то некуда. я не знаю, есть ли рай и ад, бог и дьявол, но я знаю, что для мёртвых нет никаких подсказок как выйти из своего состояния, их точно бросают на произвол судьбы, иногда словно случайно вспоминая, а в основном дожидаясь, когда они соизволят пойти последней дорогой. Как знать, может быть в потустороннем мире время застыло и для Бога? И для дьявола, если на то пошло.

Волак говорит, что я люблю ушедших, но он не прав. Я не люблю даже себя. Просто им я сочувствую.

– Простите, но это просто кажется мне странным, – я нашлась не так быстро, но всё-таки нашлась. Призраку спешить некуда, но мне нахождение в посмертии отзывается всегда остро и нехорошо: сохнет горло, болит голова… долго тут быть нельзя. Повезло, что в этот раз клиенты адекватные – пришли, пожаловались на призрака, и предоставили доступ в квартиру. Главное, сами ушли. А то есть категория людишек, что стоит над душой и сбивает, мешает, а ещё хуже – задёт вопросы:

– А зачем кленовый лист?

– А мел к чему?

– А что вы будете делать?

– А он вам точно ответит?

Так и хочется ответить, что кленовый лист мне нужен для того, чтобы разместить его на флаг Канады; мел – чтобы обвести тела особенно мешающих; делать я буду ровно ничего, и нет, никто мне ничего не ответит, потому что мы сумасшедшие!

Но Волак утверждает, что так нельзя говорить с клиентами, за счёт которых мы ещё существуем.

– Вам кажется странным то, что призрак может бояться? – мой собеседник, кажется, попытался оскорбиться, но по пути передумал – его никто давно не видел, никто с ним давно не говорил, квартира, ставшая ему приютом, пустовала несколько лет, и он соскучился, а живые, обратившиеся к нам, только и умели что нервничать и бояться его.

– Вовсе нет, все могут бояться, – возразила я, – но темнота?

– В темноте…– призрак замер, пытаясь подобрать нужное слово, но никак не находя его. Что ж, неудивительно, у многих призраков пропадает часть словарного запаса. Иногда лучшая часть. Смерть – это слишком большой шок, чтобы никто не изменился. – Неуютно.

Неуютно! Надо же!

– В петле, стало быть, было уютнее? – поинтересовалась я. Да, установить биографию мертвеца, вставшего тенью в мир живых, было нетрудно. А когда я его увидела, то поняла что не ошиблась – полупрозрачная плоть, кое-где провалившееся провалами черноты, яснее ясного говорившие о начале забвения в мире живых, это ещё ничего, я привыкла! И даже к пустым, выеденным чернотой и смертью, глазницам. А вот видеть на призраках оттенки причин их смерти…

Нет, если призрак себя не помнит, то не помнит. Стираются и причины смерти, и обстоятельства, и то, как выглядело его собственное тело в момент гибели, а если не повезло, то и позже, пока тело не нашли.

Но у этого призрака была память. Может быть тонкая линия её, может быть осколок, но он был, и уродливо стянутая тугой самодельной петлёй перекривлённая шея говорила лучше любых слов…

Призрак сделал такое движение, словно попытался поморщиться, но вышло неубедительно и плохо.

– Уходите, – молвил он, решив всё-таки обидеться.

– Я не уйду, – возразила я, – я могу вам помочь, и вы, уж простите, не можете меня выгнать.

Он взглянул на меня с пустой ненавистью. Ненавидь, но мои слова не вернут тебе плоти. Был бы ты человеком, мог бы меня вытолкнуть за порог, вызвать полицию или ударить. Но ты тень. И да, ты можешь направить всю энергию, весь свой гнев на стену, чтоб с неё что-то полетело в мою сторону и, если повезёт, попало бы по голове, а может быть в потолок, чтобы светильник приложил, да чтоб наверняка, но тебе об этом знать необязательно. Это одно из правил поведения в посмертии – надо всегда ставить себя немного выше, словно ты сильнее от того одного, что жив и снизошёл до общения с призраком.

Я, мол, жив, и что ты мне сделаешь?!

Я стараюсь так не поступать. Кто знает на что способна замученная заблудшая душа, боящаяся неизвестности? Но сейчас был один из редких моментов, когда надо было ткнуть несчастного, что он, вообще-то, мёртв!

– Тогда уйду я! – с горделивостью, которая смешно и жутко царила в полупрозрачности его существа, призрак бросился прочь, в стену, и, конечно, прошёл сквозь неё. Я не сделала и попытки его остановить – а зачем? К чему?