Призраки Робертсона

Глава 3. Легенда

День за днем сменялись медленно и мучительно. Нас уже не радовали пейзажи, которые иногда могли бы удивить даже видавшего виды мастера кисти. Все больше хотелось общения с новыми людьми, в этой новой для нас стране. Уже год прошел, как моя семья покинула Париж и направилась в большое турне по Европе. Своим зрителям и почитателям я объявил об отъезде со страниц «Journal de Paris». Я простился с ними, не забыв поблагодарить «за благосклонность», а также заметил, что «сменить аудиторию мне будет все же проще, чем программу». За это время мы пересекли несколько стран, включая Германию и Польшу, где давали представления «фантасмагории». Практически везде, этот «мистический» спектакль пользовался большим успехом. И вот теперь, наконец, Россия. За последнюю неделю путешествия по этой земле, мы выучили новые русские слова, познакомились с некоторыми из местных обычаев, и даже составили для себя вполне приемлемое меню русских блюд, к которым, надо сказать, привыкнуть было не так просто. Изобилие мяса и жира в них, просто поражало и не всегда усваивалось нашими желудками.

К слову, о желании общения с новыми людьми.

Вчера мы остановились на обед в одной из придорожных харчевен. Людей в этом заведении, на этот момент, было уже предостаточно, но проворный хозяин все же нашел нам место за столом, предварительно оттащив от него уже хорошо «отдохнувшего» местного мужичка. Мы заказали привычные блюда, добавив к ним большую порцию блинов со сметаной, и стали наблюдать за происходящим вокруг нас.

Эта была харчевня для простолюдинов. В таких харчевнях еду подавали на деревянных тарелках, а рыбу на свежескошенной траве, в которую вплетались цветы, что придавало всему пированью вид сельского праздника. Нож и деревянную ложку каждый из посетителей имел свою, а деревянную вилку желающие могли получить. Слава Богу, узнав об этой традиции, мы всегда возили с собой свою посуду и столовые приборы. В харчевне употреблялась только русская кухня: тюря, щи, ботвинья, селянка, уха, каши и разнообразные мучные блюда - пироги, блины, толокно, кисели, а из напитков только квас, брага и пиво.   

Пока я рассматривал окружающее меня и местных посетителей, на стол поставили большую тарелку с блинами и кувшин со сметаной. Блинник также не забыл и о жестяной коробке с сахарным песком. Через пару минут, второй юноша в белой длинной льняной рубахе, подпоясанный красным поясом, принес нам кувшин с холодным квасом и расставил деревянные кружки. Начали накрывать на стол!

Двери заведения очередной раз открылись, и на пороге появился еще один посетитель. Он быстро обвел всех присутствующих острым взглядом, отряхнул от пыли свой камзол, выпрямился и наконец, пригладив усы огромной ручищей, подозвал харчевника – хозяина харчевни. С минуту они говорили о чем-то, после чего хозяин направился к нам, по пути изображая на своем лице добродушную улыбку.

- Месье, простите меня Бога ради, что вынужден вас побеспокоить, - шепотом произнес харчевник, пригнувшись над нашим столом, - тут дело-то такое, приехал барин из самого Петербурга, а кушаний-то ему отведать и негде, - с этими словами хозяин изобразил такую грустную гримасу, что мне стало его жалко. Хотя, как мы причастны к этой маленькой трагедии, я пока еще не понял.

- Мы чем-то можем вам помочь, уважаемый? – я попытался спросить харчевника, на доступном ему языке.

- О, да, месье, конечно! У вас за столом есть свободное место. Позволите ли вы этому добрейшему господину присесть к вам? – с заискивающей улыбкой объяснил хозяин.

Ну, наконец-то я понял, что хочет от меня хозяин этого Богом спасаемого заведения!

- Да, прошу вас, пригласите этого господина за наш стол, - незамедлительно, дав свое согласие, ответил я.

Харчевник подбежал к приезжему, и что-то шепнул ему на ухо. Господин повернулся в нашу сторону, улыбнулся, и направился к свободному месту за столом.

Мы познакомились. Оказалось, что наш новый знакомый – служивый и направляется из С-Петербурга куда-то в прибалтийские земли, везя срочную государеву депешу. Мне естественно стало интересно, как там, в Петербурге, какой из себя город, как живут горожане…  Вопросов было множество, но я попытался сдерживать себя. Эйлалия и сынишка, не торопясь кушали и внимательно слушали то меня, то приезжего господина. Степан Сильвестрович, так звали нашего знакомого, отлично говорил на французском, что не могло существенно облегчить нашу увлекательную беседу.

 В свою очередь Степана Сильвестровича интересовало, кто мы и по какой надобности направляемся в столицу. Я рассказал, так как наше прибытие в Россию было делом официальным и никаких тайн не содержало.

- Иллюзионист и воздухоплаватель значит. Забавно, однако. Ох, как забавно! – поглаживая свои длинные черные усы, усмехнулся служивый, - есть у меня занимательная история по вашему делу. Не знаю точно, как все было, но говорят, что вроде это правда, - Степан Сильвестрович налил себе в кружку кваса, обхватив кувшин одной рукой, и начал рассказ:

- Дело это было, уже лет сто назад. Итак, представьте себе разгар петровской эпохи. 1715 год. Становление, так сказать, новой России. В моду входят всевозможные заграничные диковинки, развлечения, балы, фейерверки.
 

В Санкт-Петербурге 27 и 28 января 1715 года весь двор участвует в грандиозном маскараде. Поводом служит свадьба Никиты Зотова, восьмидесятичетырехлетнего старца, бывшего когда-то наставником царя. Невеста — тридцатичетырехлетняя вдова.

На свадьбу собирается весь двор в карнавальных масках, - служивый сделал многозначительную паузу, и усмехнувшись, продолжил, - Четверо, которым было поручено принимать гостей, оказались заиками самыми страшными, каких удалось сыскать в России. Дряхлых стариков, неспособных ни ходить, ни стоять, избрали на роль шаферов, слуг и стольников. Было там и четверо ливрейных лакеев - крайне неуклюжие малые, всю жизнь страдавшие подагрой, такие тучные, что их самих приходилось водить под руки. Московский потешный князь-кесарь, представлявший царя Давида в соответствующем наряде, вместо арфы держал лиру, покрытую медвежьей шкурой, на которой и должен был играть. Его везли на импровизированном помосте, поставленном на салазки, а к каждому из его четырех углов было привязано по медведю. Специально приставленные молодцы кололи медведей стрекалами, чтобы те издавали ужасающий рев, который состоял ещё из беспорядочного оглушительного шума, производимого дудящими не в лад инструментами прочей компании. Царь был одет фрисландским простолюдином и вместе с тремя генералами бил в барабан. Таким образом, под звон колоколов, маски препроводили неравную пару к алтарю большой церкви, где их соединил узами брака столетний священник, потерявший зрение и память. Дабы восполнить эти недостатки, на нос ему надели очки, зажгли перед глазами две свечи и кричали ему в ухо нужные слова, чтобы он мог их повторять.