Призвал суккубу, оформляю подписку

Глава 1

Девять тридцать, первая пара. Аудитория наполнялась лениво, по-пятничному: каждый занят своим — кто досыпает на задней парте, кто доедает, кто доскролливает ленту. До меня дела не было никому, и это, в общем, устраивало.

Я занял место с краю третьего ряда. Третий ряд — выверенная позиция: близко настолько, чтобы препод запомнил и при случае вспомнил, что я существую; далеко настолько, чтобы не угодить в передовой отряд заучек, которые тянут руку раньше, чем дослушают вопрос. (Эмпирика двух курсов: оптимум между «меня видно» и «меня видно слишком хорошо».)

Маша сидела через ряд по диагонали. Удобный угол: можно смотреть как бы на доску, а на самом деле — на неё. Свитер на ней был тонкий, вырез съехал с одного плеча, и я никак не мог это развидеть. Пытался смотреть выше — на её макушку, на стенку за ней, — взгляд всё равно уезжал на эту голую ключицу. Антон не помогал.

Антон с четвёртого курса. Заходит к нам «на пять минут» уже третий месяц подряд. Выше меня на голову, шире в плечах и одет с тем небрежным изяществом, которое стоит дороже, чем вся моя стипендия за полгода.

В эту минуту Антон наклонился к Маше и говорил ей что-то на ухо. Говорил тихо и долго, как говорят люди, заранее уверенные, что их выслушают до конца. Маша смеялась — тем особенным смехом, каким смеётся женщина, когда сама шутка совершенно не важна, а важно только то, что её произнёс именно этот человек. Я такой смех уже научился узнавать. На меня он не бывает направлен — и это, в общем, моя личная статистика, никому, кроме меня, не интересная.

Но хуже всего была даже не его рука, а то, как она там лежала. Лежала с тем спокойным выражением, какое бывает у вещей, которые знают, что их положили туда раз и навсегда. И Маша к этой руке слегка подалась назад — не специально, конечно, а так, как подаются к давно занятому, привычному месту. Она не обнимала и не отстранялась. Она просто соглашалась на его присутствие. На меня вот никто не соглашался — и я, по правде сказать, до сих пор не уверен, что из этого хуже.

Я открыл ноут — больше потому, что больше открывать было нечего. На экране меня дожидался вчерашний кусок недописанного кода, курсор стоял ровно там, где я его оставил, и смотрел на меня с терпением кредитора, которому некуда торопиться. Где-то в фоне томился, кроме того, и клиент, способный в любую минуту прислать своё роковое «ну что там?» — вопрос, который в моей жизни всегда оказывался хуже самой работы. Но в экран смотреть было всё равно приятнее, чем налево. Экран, по крайней мере, не требовал, чтобы я смеялся чужим шуткам, и не клал мне руку на поясницу. Он только требовал кода — что было, по сравнению с остальным, поразительно щедро с его стороны.

Передо мной, на одну парту ниже, сидела ещё одна пара. Не из нашей группы — прибилась с потока, как прибиваются палые листья к чужому подъезду. Они держались за руки под столешницей и были, кажется, искренне убеждены, что снизу никому ничего не видно. Снизу, между прочим, было видно превосходно. Их пальцы были переплетены терпеливо и сложно, как корни в одном горшке. Большой палец девушки гладил его костяшки — туда-сюда, туда-сюда. Так гладят кошку, которая давно уже спит у тебя на коленях, — а ты гладишь её просто потому, что рука сама находит дорогу.

Потом девушка взяла его ладонь и переложила к себе на бедро. Не на колено даже, не на какую-нибудь безопасную нейтральную полосу, а сразу выше — тем уверенным движением. Юбка слегка приподнялась. Парень при этом не сделал ничего — ему, в сущности, и не нужно было ничего делать. Положили — и хорошо. Так кладут ключи на стол, придя домой. Я смотрел на эту чужую ладонь очень долго — секунды полторы, кажется, — и всё-таки отвёл взгляд. Прежде чем успел додумать что-нибудь лишнее.

Лекция тем временем началась — что-то про графы и остовные деревья. Я слушал её одной половиной мозга, дописывал таск другой, и обе половины справлялись с задачей на автопилоте. Через ряд от меня Маша всё кивала Антону. Их договор был соблюдён до последней запятой. Я в нём не был даже стороной.

Перерыв объявили на середине пары. Народ потянулся к автоматам. Маша встала, потянулась — и пошла не к двери, а ко мне.

— Никит, — она облокотилась на мою парту, и я закрыл ноут на привычные пятнадцать градусов, чтобы не палить чужой код. — Не выручишь с лабой по графам? Я на Дейкстре застряла, у меня там бесконечный цикл, я не понимаю, где.

— Покажешь — гляну, — сказал я.

— Ты прелесть. — Она правда так говорит, легко, ничего не вкладывая. — Скинешь потом, как поправить?

Подошёл Антон, положил ей руку на плечо.

— Никитка-выручайка, — сказал он одобрительно, как треплют по холке хорошую собаку. — Я ей говорю: Никит — он как братик. Надёжный.

— Точно, — сказала Маша и улыбнулась мне.

«Братик». В груди кольнуло горячо и мерзко. Маша смотрит и улыбается. Антон выше меня на голову, мажор с богатыми родителями. Я ему ничего не сделаю, и ей ничего не скажу, и это правильно — она ни в чём не виновата. Это, наверное, хуже всего. Представил на секунду, как двигаю Антону в нос. Прямо в эту его улыбку. Вздохнул, кивнул, выдал улыбку сам.

— Кидай на почту, — сказал я. — Сегодня посмотрю.

Антон увёл её к автоматам. Рука вернулась на спину.

У него есть всё. У меня — её домашка по графам и слово «братик». А что злиться. Антон вон, цел. Маша вон, довольна. Виноватых нет.

Я собрал ноут в рюкзак и вышел до конца пары. Идти было два двора, и оба я прошёл, глядя под ноги.

Дома — сразу за таск, чтобы не оставлять голову без дела. Телеграм-бот для записи к маникюрному мастеру. Падает, когда клиент пишет «завтра» вместо даты. Открыл, посмотрел, где валится. Поправил тремя строками — теперь «завтра» бота не роняет, выдаёт вежливое «не понял, уточните» и живёт дальше. Счёт — восемьсот рублей. Отправил заказчику. Закрыл IDE.