Призванная для тирана. Акушерка в другом мире

Глава 3. Мать или ребёнок?

Из приоткрытой двери доносятся тихие, измученные стоны, прерываемые иногда более громким, почти звериным рыком боли. Ноги дрожат от усталости и нервного напряжения, но я заставляю себя стоять прямо.

- Она там… в главной комнате… – шепчет Стеллан, указывая на дверь. - Харальд совсем себя не помнит от горя…

Я киваю, перехватываю поудобнее сумку с инструментами и решительно вхожу внутрь. В комнате полумрак, окна плотно занавешены, пахнет потом, кровью и травами – видимо, местная повитуха уже испробовала все свои методы.

На широкой кровати, заваленной сбившимися простынями и какими-то шкурами, лежит Линнея.

Ее светлые, когда-то, наверное, густые волосы спутались и прилипли ко лбу, покрытому испариной. Лицо осунувшееся, серое, с синими кругами под запавшими глазами. Она тяжело дышит, коротко, прерывисто, и каждый вздох сопровождается тихим стоном.

Рядом с кроватью, на коленях, стоит крупный мужчина с растрепанной бородой – Харальд. Он держит жену за руку и что-то бессвязно бормочет, его плечи сотрясаются.

Пожилая женщина, судя по всему, та самая повитуха, которая «опустила руки», сидит в углу на низкой скамье, ее лицо выражает смесь усталости и какого-то суеверного страха. Увидев меня, она только качает головой и отворачивается, давая понять, что не ждет от меня ничего хорошего.

- Харальд, – тихо зову я. Мужчина вздрагивает и поднимает на меня отсутствующий, полный муки взгляд. - Я Клоринда, лекарша из Рейнхольта. Стеллан привез меня. Позволь мне осмотреть твою жену.

Он только кивает, не в силах говорить. Я подхожу к кровати. Первое, что бросается в глаза – живот Линнеи. Огромный, напряженный, неестественной формы. Пульс у нее частый, едва прощупывается. Кожа горячая и сухая. Три дня родов… это немыслимо долго.

- Воды… воды давно отошли? – спрашиваю я, обращаясь скорее к повитухе, но та молчит, глядя в пол.

- Вчера еще… утром, – хрипло отвечает Харальд.

Я достаю свой Резонансный Рог. Прикладываю отполированный широкий конец к напряженному животу Линнеи, а узкий – к уху. Сердцебиение плода… оно есть, но глухое, очень редкое, почти замирающее. Это плохо, очень плохо.

Перемещаю рог, пытаясь определить положение ребенка. Кажется… кажется, он лежит поперек. Или это что-то еще более страшное. Ощупываю живот руками – мышцы матки совершенно измучены, сокращений почти нет. Линнея снова стонет, и ее тело выгибается в слабой, непродуктивной потуге.

Я осматриваю ее внимательнее. Есть признаки кровотечения, хоть и не сильного пока, но оно есть. И температура… она явно в лихорадке. Инфекция уже началась. Внутри все холодеет. Картина вырисовывается чудовищная. Поперечное предлежание плода, затяжные роды, вторичная слабость родовой деятельности, хориоамнионит… На Земле это означало бы экстренное кесарево сечение, антибиотики, интенсивную терапию. Здесь, с моими скудными инструментами и знаниями, ограниченными возможностями этого мира…

Я отхожу от кровати. Харальд впивается в меня глазами, полными отчаянной надежды, и эта надежда режет меня без ножа. Как сказать ему? Как объяснить то, что я поняла?

- Харальд, – начинаю я, и голос мой звучит глухо и чужеродно даже для меня самой. – Ситуация… очень серьезная.

Вижу, как в его глазах гаснет последний огонек.

- Она умирает? – шепчет он.

- Она очень слаба, – осторожно подбираю я слова. – И ребенок… ребенок тоже в большой беде. Он лежит неправильно, и сам родиться не сможет. Матка Линнеи истощена, она больше не может его вытолкнуть.

Я делаю паузу, собираясь с духом. Это самое трудное.

- Понимаешь, Харальд, – продолжаю я, глядя ему прямо в глаза, стараясь говорить максимально просто и честно, – в таких случаях, даже в лучших условиях, спасти обоих невероятно сложно. А здесь…

Я обвожу взглядом темную, душную комнату.

- Здесь у меня нет возможности провести ту операцию, которая могла бы дать шанс обоим.

Молчание давит на уши. Только прерывистое дыхание Линнеи нарушает его.

- Что… что ты предлагаешь? – его голос едва слышен. Я глубоко вздыхаю. Вот он, момент истины. Момент, который будет преследовать меня до конца моих дней, независимо от того, что он решит, что я сделаю.

- Если ребенок еще жив, – а признаки жизни пока есть, хоть и слабые, – я могу попытаться провести очень рискованную процедуру, чтобы попытаться его извлечь. Но это… это почти наверняка убьет Линнею в ее нынешнем состоянии. У нее просто не хватит сил перенести это. Шанс, что выживет ребенок, тоже очень мал.

Я вижу, как лицо Харальда каменеет.

- Или… – продолжаю я, и слова застревают у меня в горле, – если мы признаем, что для ребенка шансов почти нет, или если его сердце уже остановилось, пока мы говорим… я могу попытаться сделать то, что спасет Линнею. Это будет операция, которая… которая удалит плод по частям, чтобы освободить ее. Это даст ей шанс выжить. Но только ей.

Умолкаю. Сказать «убить ребенка, чтобы спасти мать» я не могу. Но суть именно такова. Или почти такова, если ребенок уже нежизнеспособен.

Харальд смотрит на меня долго, не мигая. В его глазах бушует буря – неверие, ужас, гнев, отчаяние. Повитуха в углу начинает тихо причитать, качая головой и что-то шепча о воле Ясноликой и о каре за такие речи.