Призванная на замену, или "Многорукая" попаданка

Глава 2. Где дети???

Одеться оказалось настоящей пыткой.

Корсет, юбки, нижние юбки, шнуровки, завязки, какие-то дурацкие пуговки, которых штук сто было только на одном рукаве… Кто вообще придумал такую конструкцию? Я всерьёз подозреваю, что женщины прошлого либо были сверхгибкими, либо просто не доживали до тридцати от переутомления после утренних переодеваний.

Во-вторых, нормального зеркала в комнате не было — только мутное пятно в раме, где я видела себя примерно, как рыба через аквариумное стекло.

— Великолепно, — пробормотала я, втыкая булавку себе в палец в попытке закрепить волосы. — Пелагея, ты, может быть, и дочь барона, но вкуса у тебя с гулькин нос. И что это за платье — коричневое?! Я в нём выгляжу, как грустный гриб.

Но так или иначе, я собралась. Вся эта конструкция на мне сидела туго, неудобно и шуршала, как полиэтилен. В носу щекотал запах нафталина и вековой пыли. Я открыла дверь и шагнула в коридор.

Первая мысль — я будто в заброшенном музее. Стены потрескавшиеся, кое-где облупилась штукатурка. Потолок низкий, тёмный, давящий. Дощатый пол поскрипывает под ногами. В воздухе висит сырость. Где-то далеко — кап-кап-кап — мерно капает вода. От холода по коже табуном бегут мурашки….

Я медленно шла по коридору. Кажется, слева обнаружилась лестница. Да, вот она — узкая, скрипучая, деревянная. Я спустилась, держась за перила с облезшей краской.

Где-то вдалеке послышались уже знакомые шаркающие шаги. Значит, старуха — там.

Внизу был холл. Или что-то, что когда-то считалось холлом. В воздухе клубилась пыль. Редкая мебель — хромая, обитая потрёпанной тканью — ютилась по углам. Картины на стенах… точнее, их остатки: с пожелтевшими краями и половиной перекошенных рам - скорее уродовали помещение, чем украшали.

— Прямо усадьба мечты, — пробормотала я с отвращением. — Баронесса-бомжиха.

Я пошла на шаркающий звук. В нос вдруг ударил запах жареного лука и печёного хлеба. Голодный желудок тут же напомнил о себе. Я ускорилась и, наконец, открыла дверь в кухню.

Тут было тепло. И слава Богу!

Кухня, в отличие от остального дома, казалась более обжитой. Большая русская печь стояла в углу. На лавке вдоль стены ютились банки, мешки и кувшины. На верёвке висела сушёная рыба. Стол посреди комнаты был весь исцарапан.

Старуха в чепце стояла у плиты, помешивая что-то в большом котле.

— Эм… — я прокашлялась. — Простите, а почему здесь больше никого нет?

Старуха обернулась медленно, неторопливо, посмотрела на меня пристально, будто пытаясь понять, прикалываюсь я или с Луны свалилась. Никакого удивления — только усталая тяжесть век.

— Дык! Вы всех уволили! — протянула она со странным выговором. — Когда последнее дело прогорело, сами сказали: кормить прислугу теперь нечем. Ну и разошлись люди.

Я моргнула. Раз. Другой.

— Последнее дело?.. Что за последнее дело?

Старуха пожала плечами.

— Вы с барином из Горбатовки торговали. Он вам шелка заказал на пошив. А партия сгнила в пути. Деньги не вернули, и дело с концом, — выдохнула она. Долго, печально, как будто этот выдох копился ещё с осени. — С тех пор тут и пусто. Сперва жили вчетвером: вы, я да девочки ваши…

Женщина осеклась и посмотрела на меня с лёгким испугом — невероятная для неё яркая эмоция.

— Какие девочки? — нахмурилась я.

— Ну так… ваши, — отозвалась она. — Ваши дочери.

Я обомлела.

— И где они сейчас?

Женщина неожиданно смутилась.

— Ну, вы же это… — она понизила голос, — отправили их.

— Куда отправила?! — спросила резко, начиная нервничать.

Старуха начала мямлить. Это было почти трогательно — видеть, как её каменное лицо вдруг ожило, задвигалось и перестало казаться бесстрастным.

— В приют, — наконец произнесла она. — Сами велели. Говорили: и кормить нечем, и мешают они. Мол, если бы вы ими не занимались, то и дело бы пошло на лад…

Меня откровенно перекосило. Я почувствовала себя так, будто меня ударили чем-то тяжёлым по затылку.

— Что?.. — выдохнула неверяще.

Вспомнился ужасный сон. Про двух маленьких худеньких девочек, цепляющихся за подол моего платья и умоляющих не бросать их: «Мамочка, мы будем работать в доме, только не оставляй…»

Сердце упало куда-то в пятки. Я не могла поверить в то, что услышала. Вышла из кухни как в прострации и застыла в холодном коридоре. Не знала, куда идти и что делать.

— Ах ты мразь шёлковая… — прошипела я, сцепившись пальцами в медальон на груди. — Ты отдала собственных детей в приют? Решила, что так проще, да?

Что за…

Я дёрнула за цепочку. Хотела сорвать её, швырнуть, раздавить — что угодно. Но она не двигалась. Будто вросла в меня. Я дёрнула сильнее. Больно.

— Да чтоб тебя! — выдохнула я и, не выдержав, просто открыла медальон.

Внутри — она.

Местная Пелагея. Живая. Противная. С отвратительно знакомым выражением раздражения и презрения на физиономии.

— Как ты посмела прерывать меня, когда я с тобой разговаривала?! — взвизгнула она так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. — За каждый свой шаг ты будешь теперь отчитываться у меня! Я тебя предупреждаю!

Я вытаращилась на неё.

— Ты что, дура… или только прикидываешься? — бросила гневно.

Изображение в медальоне чуть не зашипело от злобы. А я, глядя в это безумное лицо, медленно, с жёсткой уверенностью произнесла:

— Думала, тебе достанется покладистая дурочка из другого мира? Только вот незадача — ты вытащила меня. И ты у меня ещё попляшешь!

Пелагея заморгала, пытаясь осмыслить сказанное мной, но я не дала ей такой возможности.

— Слушай, ты, — выплюнула я, прерывая ее тяжелую мыслительную деятельность. — Скажи мне, где находится приют? Сейчас же!

Лицо Пелагеи в медальоне исказилось. Она явно не ожидала, что я решусь что-то требовать.

— Зачем тебе?! — взвизгнула она. — Что ты удумала?! Не смей делать то, чего тебя не просят!